Искатели неба - Сергей Лукьяненко

– День добрый, мадемуазель, – спрыгивая с телеги, сказал возница. Глаза его шарили по Хелен – он пытался сообразить, кто она такая, надо ли к ней относиться с уважением или можно поприставать немного…

– Я – графиня Хелен, одна из тех, кого вы ищете, – спокойно сказала летунья.

Я едва не вскочил от неожиданности.

– А… – отступая на шаг, произнес возница. Потянулся к поясу, где висел тяжелый бронзовый палаш.

– У меня к тебе предложение. – Хелен миролюбиво развела руками. – Нас здесь трое. Поможешь добраться до границы?

Сержант быстро оглянулся, проверяя, нет ли кого позади, не подкрадываются ли, пока женщина заговаривает зубы. Я сразу зауважал его за это.

– И с какой стати?

– Пять тысяч стальных.

Возница рассмеялся:

– Мадемуазель… не смешите меня. За одного Маркуса в десять раз больше назначено! А он ведь тут?

В голосе его была и настороженность, и опаска, и жадность.

– Здесь, – легко признала Хелен. – Только неужто ты думаешь, будто получишь награду? Полковнику вашему она достанется. А тебе… ну, может, сотню марок и дадут.

Возница мрачно смотрел на Хелен. Похоже, она попала в точку – и сомнений в таком исходе у сержанта не было.

– Поможешь – на всю жизнь денег огребешь, – продолжала Хелен.

– Попадусь – болтаться мне в петле, – огрызнулся сержант.

– А за просто так богатство не дается. Хочешь жить – умей рисковать.

– Откуда я знаю, есть ли у тебя деньги? – после короткого раздумья спросил сержант.

– Гляди.

Хелен протянула руку – и я понял, что она произносит Слово.

Горсть стальных монет возникла на ее ладони.

– Здесь меньше… – прошептал легионер. Глаза у него только что на лоб не вылезли от жадности.

– Есть и еще. Решай, сержант, нам каждая минута дорога.

Он снова оглянулся. Хелен тем временем вернула деньги на Холод.

– Где… эти… – спросил сержант.

– Связанные, в кустах лежат. Далеко, разговора не услышат.

Сержант оскалился, явно уверенный, что повара ничего и никогда больше не услышат. Впрочем, ни досады, ни ярости при этом на его лице не появилось.

– Помоги снять ящики, мадемуазель, – сказал он. – Вот эти два.

Вместе с Хелен они сняли с подводы два ящика, поставили возле стола.

– Зови своих и лезьте на телегу, – продолжал командовать сержант. – Только быстро.

Да не может такого быть! За пять тысяч монет… ну да, деньги огромные, можно ферму завести, можно богатый дом в городе купить, много чего можно – да разве цена это за Маркуса с Изначальным Словом?

Оторопев, я смотрел на сержанта, ждал подвоха. Вот – бросится он сейчас на Хелен…

Но сержант и не думал бросаться.

Я встал – и легионер сразу напрягся, уставился на меня напряженно и опасливо. От Хелен он, в своем простодушии, опасности не ждал. А меня боялся.

Но я пошел к колодцу, нарочно пройдя мимо связанных, слабо ворочающихся поваров, – при моем появлении они сразу притихли. Подхватил Маркуса на руки. Выглядел он получше, но в себя так и не пришел.

Маркуса я понес к телеге в обход поваров. Нечего им все про нас знать. Меня видели – и довольно.

Пока все было нормально. Возница не делал попыток напасть на Хелен, они даже о чем-то беседовали, вполне мирно. Подходя, я услышал слова Хелен:

– …попользовался сокровищницей. А ты что, впрямь поверил, будто мальчишка из Версаля важные документы утащил? Деньги, мой родной, деньги!

Сержант сплюнул под ноги, утер севшую на мундир тонкую ниточку слюны. Кивнул.

Никаких сомнений у него не было – все дело в деньгах, в звонкой стальной монете, что утащил у родного отца младший принц.

– Сюда забирайтесь. – Он кивнул на телегу. – Я прикрою брезентом, а вам уж главное – тихо лежать. Мне сейчас все равно надо в деревню, за провиантом… а деревня почти у границы.

Я кивнул. Сержант снова подозрительно уставился на меня и предупредил:

– По дороге народ непрестанно ездит. Высунетесь – хана вам. У деревни я вас высажу… если расплатитесь честно.

– Все будет честно, – сказала Хелен.

И откуда у нее столько денег? Но спрашивать было не время. Я уложил Маркуса на телегу, лег рядом. К нам забралась Хелен.

Возница еще раз оглянулся, достал с подводы кусок брезента, набросил на нас.

Зачем я на это согласился? Почему поверил в безумную идею летуньи?

Сейчас сержанту – самое время нас пришибить. Схватить какой-нибудь дрын да и оглушить через брезент! А потом – к командиру.

Мгновения тянулись томительно медленно. Я сжался под брезентом, ожидая сокрушительного удара.

И услышал щелканье вожжей. Лошади тронули, заскрипели деревянные колеса. Подвода, раскачиваясь, будто лодка на волне, покатила по траве.

– Быдло… – прошептала Хелен, касанием руки привлекая мое внимание. – Быдло, жадное быдло…

Все презрение аристократки к человеку, преступившему свой долг за деньги, звучало в ее словах. Как ни странно, но на миг мне даже захотелось, чтобы сержант оказался честным и хитрым служакой, что подкатит сейчас к посту – и поднимет тревогу.

И в то же время я понял – Хелен права.

Сколько легионер получает в мирное время? Три марки в неделю. Сержант – пять. Значит, двадцать в месяц. С поощрениями, что по праздникам и после крупных учений, набегает за год марок триста.

Значит, придется нашему сержанту отслужить почти семнадцать лет, чтобы заработать пять тысяч. Это если он не станет тратить денег на пиво и девочек, если не надо ему никого содержать на родине, если не наложили на него взысканий и штрафов, если не произошла по его вине порча казенного имущества.

Так что, скажем честно, двадцать лет из жизни солдата – долой. Молодым пареньком пришел он в армию, пожилым человеком из нее уйдет. Чему остается в сорок лет радоваться? Ну, жениться на молоденькой, торопливо сделать детишек да просиживать вечера в пивной, с такими же отставниками о былых деньках вспоминая.

Мог я понять рыжего сапера. И Хелен, с ее брезгливым презрением к чужому бесчестью, и сержанта, смекнувшего, что появился у него шанс заработать денег и вскоре из армии уйти.

До чего же ужасно, если начинаешь всех понимать! Куда проще – выбрать одного человека, его понимать и поддерживать, а всех остальных – скопом считать бесчестными.

И ведь раньше у меня это получалось легко, без всякого душевного усилия. Может, потому, что не сводила меня жизнь со столь разными людьми, как сводит теперь? Или во мне что-то сдвинулось и заставляет, против моего желания, пытаться всех понять?