Кукушка - Дмитрий Скирюк

— Господин Лис... — позвали из темноты. — Господин Лис...

— Кто... кто здесь? — спросил человек и закашлялся.

Голос у него был хриплый, словно скрип несмазанных петель. Он часто сглатывал, казалось, он с трудом подбирает слова. — Кто?.. — снова повторил он и умолк, всматриваясь в тишину и вслушиваясь в темноту.

— Это я, господин Лис, — грустно ответил тонкий голосок. — Здравствуй.

Здоровался загадочный некто — будто прощался.

— Здравствуй... — В голосе человека послышалось удивление. Он оглянулся на вход. — Тебя... прислали стражники?

— Нет. Меня прислала Кукушка.

Человек с трудом подобрал ноги и сел. Руки его были связаны за спиной, умело и без всякой жалости — он едва мог ими шевелить, Судя по тому, как он оглядывал палатку, он прекрасно видел в темноте, тем паче что как раз в эту минуту луна вышла из-за туч.

А перед ним стояла кукла — человечек ростом пол-аршина, с набелённым лицом, в чёрном балахоне и чёрной шапочке, скорее тоже нарисованной, чем действительно надетой. И что самое удивительное, на вид кукла была вполне себе живая: двигалась, глядела и, похоже, даже говорила. Это было настолько неожиданно, что узник невольно бросил взгляд наверх, посмотреть, не притаился ли на крыше кукловод и не дёргает ли за ниточки. Но кукловода не было, как не было и ниток — деревянный мальчик жил, говорил и двигался сам по себе.

— Кто ты? — спросил человек, сидящий на соломе. — Кукла, да?

— А кто ты! — вместо ответа прозвучал вопрос.

— Меня... — начал человек, но осёкся и прислушался к себе. — Я Якоб, — наконец сказал он, хотя и несколько не уверенно. — Брат Якоб, да?

Кукла покачала деревянной головой.

— Ответ неверный, — сказала она. — Вас зовут Жуга, господин Лис.

— Жуга? — Человек наморщил лоб. — Уверен?

— Да, — подтвердила кукла, — ты сам себя так называл когда-то. Маленькая девочка зовёт меня Пьеро. Я тоже знаю очень мало, но эти имена мне велено было заучить, и я заучил.

— Плохо помню, — признался человек, тряся головой. — Забываю. Дома нет, семьи нет, родины... ты говоришь: и имени нет. Кто тебя создал, телъп?

— Кукушка и Фридрих, — уточнил он. — Мальчик Фридрих. Это он сделал меня живым.

— Мальчик-маг, — вздохнул травник. — Жаль, не видал... Для чего ему?

— Мне велено сказать, что трое собрались и будут завтра утром там, где будешь ты. Вы знаете, что вас сожгут?

— Знаю, — помолчав, ответил травник.

— Они велели спросить: можно ли помочь?

— Год назад сказал бы — да, а сейчас пусть просто соберутся.

Травник смотрел на Пьеро и дивился. Деревянное личико было вырезано умелой рукой и очень толково раскрашено: две краски, пара-тройка скупых штрихов полностью передавали характер, выражали настроение. Когда кукла говорила, губы её оставались неподвижны, и откуда звучал голос, можно было только гадать. Набелённое лицо со стеклянной бусинкой слезы на щеке повернулось к травнику, и некоторое время кукла созерцала человека.

— Они слышат разговор? — спросил Жуга.

— Нет. Фриц хочет знать, что делать завтра. И Кукушка тоже хочет знать. Так что им передать?

— Ничего, — быстро ответил травник, так быстро, словно боялся, что может передумать. — Я помешаю советами — они знают больше, чем я; ко мне перестали приходить слова. Ты знаешь почему, кукла?

— Нет...

— И я, — со вздохом ответил травник. — Но догадываюсь.

— Я не буду спорить, господин Лис, — помолчав, сказала кукла, — я всего лишь маленький деревянный Пьеро, и мои нитки только два часа как оборвали... Но я хочу спросить: как можно быть в этом уверенным?

Жуга пожал плечами:

— Плохой бы я был учитель, коль не распознал таланта, — сказал он. — Как пастух отличит плохого ягнёнка по виду? У него уши висят и спина горбатая. Так и я.

— А если вы были плохим учителем, господин Лис? — полюбопытствовал Пьеро.

— Что ж, — ответствовал Жуга, — тогда получу, что заслужил.

— Неужели вы не боитесь умереть?

Жуга некоторое время сидел неподвижно и созерцал темноту. Вздохнул.

— Кукла, — мягко сказал он, — что ты знаешь о смерти? Мне никогда не было так страшно!

— Может, всё ещё можно повернуть, — неуверенно предложил Пьеро. — Фриц наказывал спросить у вас: быть может, вам снова нужен меч?

— Что за меч? — равнодушно спросил травник и вдруг встрепенулся: — Постой, не уходи! — позвал он. — Что за меч?!

Ответа не последовало. Луна спряталась в облака, а когда она вновь показалась над миром, кроме травника, в палатке никого не было.

— Мир тебе, деревянная кукла, — сказал человек. — Pax vobiscum.

* * *

Утро выдалось солнечным и ясным. В эту осень можно было по пальцам сосчитать такие дни, а лето, хоть оно и было жарким, Ялка провела то в застенке, то в бегах, то под землёй. Всю неделю стояли тухлые дни — шли дожди, шторм усиливался, слабел, но не думал прекращаться. И надо же было случиться, что именно в утро аутодафе установилась такая ясная и тихая погода! Облака угнало на далёкий горизонт, и небо сделалось синим-синим. Как в детстве.

Вечером солдаты натащили хвороста, а на двух подводах привезли дрова. Всё это сложили в громадную поленницу, видимую издалека; посредине торчал столб, вкопанный в землю. Всё было промокшее. Солдаты работали вяло, без удовольствия, ворча, что колдуна можно просто вздёрнуть на глаголь, а дровам найти применение получше: топливо в последние месяцы было в сильном дефиците, ожидались холода. Однако рассвело — и со всех сторон к холму потянулись люди. За ночь вода поднялась, затопила овраги и ложбины, приходилось идти в обход или пробираться по каким-то жёрдочкам, наспех перекинутым через глубокие лужи. Все проваливались по колено и недобрым словом поминали морских гёзов, разломавших дамбы и запруды.

Ялка зря волновалась: проблема присутствия на казни разрешилась просто — музыканты испросили дозволения у командиров прикатить сюда фургон с выпивкой, получили оное, после чего осталось только уломать маркитантку, а уж это не составило труда. А что колёса повозки вязли в грязи, так семеро крепких мужчин за час с небольшим чуть ли не вручную прикатили её к костру. Солдатня встретила появление повозки шумным одобрением: горло промочить всегда приятно, а внутри были заветные бочки. И Ялка.

Было шесть или немного позже (у неё перед глазами не было часов). Во всяком случае, уже рассвело. Солдат всё прибывало, толпа росла. Кто-то уже ворчал, недовольный тем, что дело тянется так долго, другие облюбовали подсохшие пригорки и потянулись до фургона — выпить и закусить. К прилавку непрестанно лезли солдатские руки — в ссадинах, в мозолях, в цыпках, перевязанные грязными бинтами... Монетки весело отплясывали на оловянном подносе. Девушке было страшно в окружении этих серых лиц, оскаленных зубов, блестящих глаз... «Но ведь кукушке, — вдруг подумала она, — настоящей кукушке тоже страшно, когда она залетает в чужое гнездо. Ведь страшно? Да!»