Освободитель - Александр Прозоров

— Ты герцогиня?! — охнул Вожников.

— Что, не похожа? — скривилась она. — Ну, по совести, герцогиней меня называть нельзя. Я всего лишь родственница в третьем колене. Но для брачной партии моей знатности вполне хватало. Была бы сейчас графиней… — снова вздохнула она. — Ныне же за еду на коленях перед братьями и сестрами стоять придется, кусок хлеба себе выплакивать. Может, даруют от щедрот своих хотя бы деревеньку какую на проживание? Родители же, мыслю, и вовсе разговаривать не захотят, даже на порог не пустят. — Шевалье Изабелла привстала в стременах, вытянула шею: — Никак, уже таможня королевская впереди? Однако быстро за разговорами время пролетело! Что ж, посмотрим, посмеют ли они требовать мыто со слуги Господнего, рыцаря Сантьяго… — Далее она перешла на французский, стала приказывать что-то своим слугам, и Егор предпочел отстать, поехать возле саней.

Как и о чем воительница договорилась с порубежной стражей, платила или нет, Вожников так и не понял. Однако после долгой ругани обоз двинулся дальше, отдельного интереса к слугам и возкам рыцаря таможенники не проявили — Егору же ничего больше от покровительницы и не требовалось.

Разговор о судьбе воительницы продолжился вечером, за ужином на постоялом дворе.

— Может быть, стоит просить милости не у родителей, а у короля, шевалье Изабелла? — предложил Вожников. — Рассказ о любви и приключениях наверняка вызовет при дворе большой интерес. Особенно у женской части общества. Они заступятся за тебя перед королем, король прикажет восстановить тебя в звании и владениях…

— Это сумасшедший-то Карл?! — расхохоталась воительница. — Кто его станет слушать? Тем более в герцогском доме Бретань!

— А разве французский король в Бретани не король? — искренне удивился Егор.

— Ну, вассальную клятву мы приносим, — неуверенно ответила шевалье Изабелла. — За графство Монфор-л’Амори… Но не более того! Королевской власти не хватает даже на то, чтобы остановить усобицы, что постоянно случаются меж домами Анжу и арманьяками, Бурбонами и бретонцами, алансонцами и Фуа[17]! А уж принудить кого-то поделиться землями он и вовсе не в силах!

— А почему «сумасшедший»?

— Потому что такой и есть, — охотно просветила его женщина. — Двадцать лет тому на охоте Карл вдруг схватился за меч и принялся рубить всех окружающих. Убил графа де Полиньяка, нескольких слуг, пытался заколоть собственного брата. Поначалу свита растерялась, но потом его связали. Через день он очнулся и не помнил ничего из случившегося. Потом приступы повторялись еще несколько раз, и Франции пришлось с этим смириться. Король построил особый замок, в котором его запирают во время дней сумасшествия, на эти дни назначается регент, его приказы не исполняются… Полагаешь, герцог Бретани станет слушать подобного советчика? Его даже чернь не признает! В прошлом году, например, мясники ворвались в его парижский дворец, зарезали Людовика Гиеньского и перебили его друзей. Арманьяки уже десять лет открыто воюют с бургиньонами, погибшие исчисляются тысячами. Герцог Бургундский Жан Бесстрашный убил даже брата короля Людовика Орлеанского! Он осадил Париж, завоевал право опекунства над дофином! Арманьяки, проигрывая в войне, заключили союз с англичанами, обещая им поддержку в завоевании Франции, лишь бы те усмирили Бургундию. Впрочем, мои родичи тоже заключили с англичанами точно такой же уговор, но в обмен на истребление арманьяков… А ты говоришь: пожаловаться королю. Мышке серой жаловаться — и то больше толку выйдет!

— Воистину, трудно себе такое представить! — согласился Егор, лихорадочно соображая.

Безумие французского короля — хороший повод для его низложения. Издать папскую буллу, сослаться на проклятие небес, поручить покровительство над безвластными землями ему, императору… И вуаля, вполне законный повод для аннексии! Вряд ли папа Мартин посмеет противоречить своему главному спонсору. Самое большее — пожелает получить для Святого престола долю в разбое. Учитывая то, что во Франции царит разброд, подлость, измена и прочая демократия — никакого серьезного сопротивления можно не ожидать.

— Как много интересного удалось услышать в первые же дни! — поднял кружку с вином Егор. — Пожалуй, одно только это известие стоило моей поездки. Хочу выпить за твое здоровье, шевалье Изабелла из знатного дома Бретань! История твоей жизни достойна воспевания трубадурами, твое упорство сделает честь любому воину, а твоя красота способна затмить собой самый прекрасный цветок! Прими мое восхищение!

— Благодарю тебя, ученый путник, — улыбнулась женщина. — Я принимаю твой тост. Ты интересный собеседник и симпатичный мужчина. Пожалуй, не будь ты простолюдином, я присмотрелась бы к тебе внимательнее.

— Такие слова дорогого стоят, — признал Егор. — Они большая честь для меня. Но, увы, изменить своего происхождения никто не в силах…

* * *

— Не так нужно с женщинами беседу вести, мой господин, не так, — вечером в темной светелке попытался научить его Пересвет. — В ушах у них вся страсть и в ушах весь разум. И превыше прочего всего они красоту свою ценят. Посему почаще и поболее их хвалить надобно, да не просто в общем, а за каждую бровку, каждый волос, каждый зубик в отдельности. Тогда речи выйдут длинные и подробные, а чем длиннее речи тянутся, тем сильнее они млеют и душой своей раскрываются…

— Заткнись и вспомни, что тебе поручено, паршивец, — осадил его Вожников.

— Я все исполняю в точности! — громко сказал тот. — И сообщения оставляю при меняльных лавках, и за дорогами слежу, каженный день гоняюсь. Нет пока никого, не догнали.

— Да, видно, оторвались мы изрядно, — сказал Егор. — Ну да ничего. Они верхом, мы с обозом. Дней через пять-шесть должны нагнать.

— Но ты все-таки попробуй, мой господин. Скажи девице этой, сколь ярко горят волосы ее, ровно огонь. Про зубы-жемчужины хорошо действует, а коли ушки, нос, подбородок хвалишь, то про тонкие изящные линии сказывать надобно. Брови гнутые, соболиные, бывают, али крыльями птичьими смотрятся, глаза бездонные, озерные, али в цвет чего придумать надобно, нос…

— Кто это тебя на речи такие науськал? — не выдержал Вожников.

— Дядька, царствие ему небесное. Он и из княжества увез, когда татары в последний раз грабили, и в Рязани укрыл, пока не улеглось. А как ясно стало, что некуда возвертаться, в Новгород, к твоему двору доставил, — вспомнил свою недолгую биографию Пересвет. — Он и научил, как женщинам нравиться. Сказывал, коли воином стану, то мечом хлеб и землю себе добуду, а пока малой — токмо на бабью жалость надеяться и выходит. Окромя уроков его и родовитости княжеской, у меня ведь нет ничего. А родовитость на хлеб не намажешь.

— Помню, помню, — остановил его исповедь Егор. — Сирота. Вас с Изабеллой послушать — так нету хуже долюшки, нежели дворянином родиться.

— Это кому какая судьба выпадет, господин, — не стал прибедняться княжич. — Может статься, меч и отвага из небытия вытащат, а может выйти, что кроме бабьей милости иного успеха и не найти. Ты попробуй, княже. Дядька мой гуляка был известный, никто пред ласками его устоять не мог.