Голем. Книга 2. Пленник реторты - Руслан Мельников

Бюргер выдержал небольшую паузу и, не дождавшись от помрачневшего пфальцграфа ответа, торопливо продолжил:

— Я вовсе не предрекаю неминуемого поражения вашей светлости. Я лишь теоретически — только теоретически — предполагаю худшее. Если ваше войско вдруг будет разбито, тогда наш несчастный город окажется совершенно беззащитным перед оберландским маркграфом.

Дипольд подумал, что этот скользкий и упрямый старикан чем-то неуловимо напоминает ему отца. Очень даже напоминает… И оттого бесит вдвойне.

— В первую очередь оберландцы придут сюда, — из-за поблескивающих стекляшек глаза переговорщика казались особенно большими и испуганными. — Придут с мечом, огнем, со своими механическими рыцарями и горящими жаждой мести сердцами. Вы же знаете, нидербуржские земли вплотную прилегают к границам Верхней Марки и…

Пфальцграф не дал ему договорить. В сердцах звякнул одной латной перчаткой о другую.

— Именно поэтому я и прошу… — Дипольд поморщился. Просить у этих?! Нет, тут впору требовать. А лучше — забирать силой. Ладно, пусть пока… — прошу вашей помощи.

Пауза. Судорожный вздох.

— Я все же осмелюсь предложить вашей светлости отказаться от похода в Оберландмарку, — старик дрожал, но говорил. Говорил то, что говорил… — Это крайне опасное предприятие. И к тому же даже при благоприятном исходе реальная выгода задуманной вами кампании может и не окупить всех вложенных…

— Молчать! — взревел Дипольд, вновь перебивая вовсе уж зарвавшегося бюргера.

Тот дернулся, будто напоровшись на пику. Вздрогнули и прочие члены совета.

Да, этот старик напоминал Дипольду отца, но, слава богу, с ним можно разговаривать иначе, чем с могущественным родителем.

— Конечно, мы готовы обсудить цену, — неожиданно вставил нидербуржец.

Цену? Какую цену?! Что за чушь?! Дипольд в недоумении уставился на собеседника. Дань? Откупные? За что? За то, чтобы его армия не переступала границы с заклятым врагом Нидербурга? Чтобы повернула назад? Этого пфальцграф взять в толк не мог. Это было как там, в маркграфской темнице, где узники-смертники отказывались бежать из собственных клеток.

— Если за плату, достойную вашей светлости, вы соизволите покинуть город… — понизив голос так, чтобы никто, кроме Дипольда, не мог услышать сказанного, продолжал старик.

— Да как ты смеешь, торгаш?! — злобно прошипел в ответ пфальцграф.

Под его гневным взглядом нидербургский переговорщик ссутулился, съежился, вжал голову в плечи. Однако не умолк.

— Прошу простить меня, если мои слова показались вашей светлости непозволительно дерзкими. Но и понять — умоляю тоже! Сейчас я радею только о благополучии родного города.

— Твой город не вольное поселение, старик, — хрипло заметил Дипольд. — Ты забыл, кому он принадлежит?

Ответ прозвучал не сразу. А отвечал старый нидербуржец, вовсе уж зажмурившись от ужаса и пригнув голову, будто в ожидании неотвратимого удара. Но ведь отвечал же, мерзавец!

— Помню, ваша светлость. Его сиятельству герцогу Вассершлосскому, курфюрсту Остландскому. Вашему мудрейшему и милостивейшему батюшке…

Дипольд скрежетнул зубами. Да, все правильно говорит старик!

— И любому его приказу либо приказу назначенного его сиятельством Карлом Остландским бургграфа мы готовы подчиниться беспрекословно.

— Я сын Карла Остландского!

Флюиды ужаса, идущего от перепуганного горожанина, Дипольд ощущал почти физически. Однако стеклоглазый бюргер не заткнулся, пока еще была возможность пойти на попятную.

— Но все же вы не властны над Нидербургом, ваша светлость, — подобострастно-приторным тоном старик пытался смягчить обидное значение сказанных слов.

— Ах, не вла-а-астен?! — протянул Дипольд.

Ладонь пфальцграфа легла на эфес меча. Стоявший… дрожавший перед ним человек пока этого не видел. Голова нидербуржца по-прежнему была низко склонена, глаза — зажмурены.

— Конечно, если у вас есть грамота с печатью господина курфюрста…

«Ишь ты, грамоту ему подавай!» Пальцы Дипольда сжали рукоять меча покрепче.

— Только я не думаю, что его сиятельство одобрил бы вашу затею.

«Нет, ну каков наглец!» Отточенная сталь медленно поползла из ножен. Этого переговорщик тоже не видел. Прочие члены городского совета — видели. Но в ужасе молчали.

— Войско, что идет за вашей светлостью, безусловно, велико и внушительно…

«Ну еще бы! Любое чужое войско, стучащее копытами по улицам твоего, старик, города, покажется внушительнее некуда». Улыбка Дипольда напоминала звериный оскал.

— Но все же покорнейше прошу прислушаться к мнению умудренного жизнью человека…

«Торгаша и труса!» Правая щека пфальцграфа нервно подергивалась.

— Позволю напомнить вашей светлости, что в услужении у Альфреда Чернокнижника состоит могущественный магиер, а в дружине оберландского маркграфа появились стальные големы, которых не берут ни мечи, ни копья. И для успешной войны с Верхними Землями нужно…

— Для войны мне нужны ваши пушки! — осадил нидербуржца Дипольд. — Я получу их и все остальное, перечисленное ранее? Отвечай, старик!

Глаза гейнского пфальцграфа вновь застилала багровая пелена ярости. Он уже знал: этот дрожащий, как лист на ветру, но упрямый, как осел, престарелый бюргер более не жилец.

— Ваша светлость! — старик наконец решился открыть глаза и чуть приподнять голову. Взглянул на Дипольда из-под своих стекляшек. Увидел глаза пфальцграфа. Увидел наполовину вынутый из ножен клинок. Взмолился:

— Пощадите! Мы же не можем…

— Что ж, в таком случае смогу я.

Голос Дипольда сотрясала гневная дрожь. А вот рука, рванувшая полуобнаженный меч, не дрогнула.

Рубить по длинной сухой шее на согбенных плечах было удобно. Звонкими брызгами рассыпались круглые стекла, слетевшие с лица. Лысая голова (огромный нос-нарост, раззявленный в беззвучном крике рот, вытаращенные глаза, ровный кровавый срез под самым подбородком) покатилась по булыжникам к опрокинутому прилавку с капустными кочанами.

Обезглавленное тело повалилось навзничь. Так, как и рассчитывал Дипольд. Шейным обрубком в сторону нидербургской делегации. Бюргеры отшатнулись, шарахнулись в сторону. Не успели… Алым фонтаном накрыло разом весь городской совет.

— Еще есть возражения? — спросил Дипольд, не глядя на людей в окровавленных одеждах. С кривой усмешкой, с видом глубокого удовлетворения пфальцграф смотрел на отсеченную голову старика, осмелившегося ему перечить. Голова в капустной куче сама была как диковинный кочан. Выпученные глаза еще не закатились, челюсти судорожно грызли попавший меж редких зубов грязно-зеленый капустный лист.

Потом голова умерла.

— Я спрашиваю, есть возражения? — на этот раз мутный взгляд пфальцграфа обвел оцепеневших бюргеров. Живых еще. Пока — живых. — Или городской совет все же уважит мою просьбу? Только прошу учесть, времени у меня мало. И терять его понапрасну я не намерен.