Крестовый дранг - Руслан Мельников

Даже бесшабашный рыцарь-разбойник Освальд посмотрел на него как на умалишенного:

— Вацлав, та штука, которую ты назвал танком, уже погубила русскую дружину и стерла с лица земли целую деревню. Как ты хочешь полонить человека из войска, которое держит при себе такого зверя?

— Это не зверь, Освальд, а всего лишь самоходная повозка, железная колесница… Внутри сидят обычные люди. Те, что управляют ею и стреляют невидимыми стрелами. Если их выманить наружу…

— Ты, верно, совсем спятил, Вацлав…

— Пора нам, пора, — твердил свое Юлдус. — Когда этот ревущий демон перебьет оставшихся, он погонится за нами. А у нас на руках раненый Кербет, и под снегом вокруг полно торфяных ям. Даже Вейко не сможет быстро увести нас отсюда.

— Правда? — улыбнулся Бурцев. — Вот и славно!

Перед его мысленным взором уже стояла Ядвига, проваливающаяся под снег.

— Вейко, где тут поблизости яма побольше и поглубже?

— Да вон одна — прямо перед нами, только что ее обошли, — эст указывал на ложбинку под укрывшим их гребнем.

Надо же! Незнающий человек и не разберет, что здесь таится смертельная опасность.

— Отсюда не выберется ни пеший, ни конный, — заверил проводник. — Болото на дне этой ямы не замерзает даже в лютую стужу. Но зачем тебе это?

— А тот вон немецкий железный «дракон» выберется? — ответил Бурцев вопросом на вопрос.

— Хочешь заманить его в ловушку? — Лицо молодого чудина просветлело. Потом — посуровело. — Но ведь драконы умеют летать. Когда змей расправит свои крылья…

— Уверяю тебя, Вейко, у этой твари крыльев нет и летать она не может. Плавать, кстати, тоже.

Насколько помнил Бурцев, у гитлеровцев во время войны вообще была напряженка с плавающими танками. «Рысь», по крайней мере, к таким явно не относилась. Если машина увязнет и начнет тонуть в болоте, у экипажа будет лишь один путь к спасению — через верхние люки. И тут уж главное — не зевать.

— А вдруг чудовище плюнет в нас огнем и громом прежде, чем подползет к яме?

— Не плюнет…

Вообще-то твердой уверенности в этом у Бурцева не было. Но некоторые соображения имелись.

Дождавшись, когда танк развернется к ним кормой и двинется утюжить несчастную Моосту в противоположном направлении, Бурцев процедил сквозь зубы:

— Прячьтесь все, живо.

Уговаривать никого не пришлось: его спутники мгновенно вжались в снег.

— Юлдус, дай-ка мне свое копьецо, — Бурцев протянул руку.

— Зачем? Ты все равно не сможешь проткнуть шкуру этого ашдаха[12].

— Давай, говорю. Есть у меня ханская пайзца или нет?!

В ладонь Бурцева легло отполированное древко. Обычное татарское копье — с крюком для стаскивания всадников, с сигнальным бунчуком… Вот этот-то пышный, отяжелевший от влаги конский хвост он и намеревался сейчас использовать.

Бурцев набрал в грудь побольше воздуха, заставил себя подняться из укрытия…

— Куда? — выдохнул Юлдус.

Он не ответил. Некогда! Пока внимание немцев приковано к деревне и танку-убийце, а экипаж боевой машины не поймал его в перископы прицелов, нужно действовать. Быстро, быстро, еще быстрее… Он перемахнул через снежную гряду, подкатился к коню Кербета. Сраженное пулеметной очередью животное не шевелилось, но кровь из перебитой артерии еще растекалась горячим, дымящимся пятном.

Вот в эту кровавую лужу он и сунул копейный бунчук. Оружие стало кистью. Бурцев мазнул красным по белому. Раз, два, три: вдоль, вдоль, поперек. Огромная угловатая латинская «Н» заалела на заснеженном склоне — такую буковку будет хорошо видно и из Моосты, и из подлеска, где толпилась ливонско-эсэсовская рать.

Снова конский хвост окунулся в конскую кровь. Следующий мазок. И точка сверху. Рядом с первой литерой появилась вторая — гигантская скошенная «I». Ладно уж, сейчас не до каллиграфии. Бурцев торопился, писал резкими размашистыми штрихами, щедро разбрызгивая вокруг алые капли. Еще одна длинная продольная черта, и поперечная вверху — короче. Вышел усеченный крест, какой нашивают на свои котты орденские сержанты, полубратья и кнехты, — вышла буква «Т».

«Краски» было предостаточно — на этот счет он не переживал. Мертвый конь все еще истекал кровью. Но вот время… Времени мало. Прямой угол с красными потеками и кляксой на конце сошел за «L». Вертикальная черта с тремя зубцами — за «Е». Успеть… только бы успеть… Непозволительно долго пришлось повозиться с «R».

Он глянул назад, через плечо. Танк разворачивался. Мотоциклисты указывали пальцем на кровавую надпись и писца-копейщика, что-то кричали друг другу. Бурцев продолжал. Успеть! Успеть! С привычной кириллицей, возможно, дело пошло бы быстрее. Но зато латиница, которую он выбрал для своего замысла, вернее проймет цайткоманду.

Бурцев даже не стал делать отступа между словами. Писал, не задумываясь о возможных ошибках. Тут, блин, не до жиру — и так разберут, фашики треклятые. Он уже заканчивал последний слог, когда вдали затарахтели мотоциклы, а танковая башня уставилась на кровавые росчерки орудийным стволом. Неужто в самом деле вдарят?

HITLERKAPUT

Успел! Гигантские красные буквы на пологом склоне вышли корявыми, смазанными, но вполне читаемыми. Получилось то, что нужно: коротко и сердито. И понятно! Если в экипаже «рыси» — сплошь горячие головы и полные идиоты, обидчика своего обожаемого фюрера танкисты расстреляют без разговоров. Лупанут враз из пушки и пулемета, чтоб уж наверняка… Чтоб ни от самого каллиграфа, ни от его крамольной надписи следа не осталось.

Только вряд ли в состав цайткоманды фашисты набирали несдержанных невротиков. Толковых бойцов — да, отпетых интриганов вроде фон Берберга — да, безжалостных садистов, испытывающих человеческую плоть на прочность танковыми траками, — да. А вот тупому пушечному мясу, что сначала стреляет, а потом думает, — место где-нибудь на передовой Восточного фронта. Для выполнения же деликатной и ответственной миссии по перекраиванию истории разумнее посылать людей думающих, способных быстро принимать нестандартные решения в нестандартных ситуациях.