Восставший из пепла - Роман Злотников

— Эй, добрый человек, иди сюда, здесь для тебя найдется местечко.

Убогий повернул голову. Из дальнего угла ему махал здоровенный краснорожий мужик с объемистым брюхом, одетый во что-то отдаленно напоминавшее рясу. Убогий заколебался было, глядя на мужика, но тот выглядел не опаснее других, и он решил принять приглашение. Когда он добрался до мужика, тот приветливо улыбнулся и кивнул на место рядом с собой:

— Садись, добрый человек, и да хранит тебя Господь.

Из-за плеча мужика тут же высунулась чья-то голова и зло прошипела:

— Эй, урод, жратва есть?

Убогий по привычке вжал голову в плечи, но, вспомнив о своем решении, выпрямился и ответил тихо, но твердо:

— Нет.

Последовало заключение:

— Ну ты козел, — а другой голос добавил:

— Глянь, Кабан, у него неплохие шмотки. Пригласивший Убогого человек возмущенно всплеснул руками:

— Прости, Господи, этих людей, зачем вам его вещи, вы же знаете, что через несколько часов мы все останемся нагими и босыми перед нечестивыми фарисеями, использующими создания разума человеческого, дарованного нам Господом нашим, в своих непотребных целях?

— Заткнись, монах, — прорычал первый голос, — а то и тебя пощипаем.

Монах сложил ладони и, прошептав: «Прости мне, Господи, прегрешения мои», слегка повернулся всем корпусом и двинул локтем по кадыку первого из говоривших, да так, что тот отлетел к стене, сопровождаемый изумленным взглядом ошарашенного подельника. А святой отец, не дожидаясь, пока подельник опомнится, хватил и его кулаком по темечку. Тот рухнул на пол. Монах кряхтя поднялся, подхватил обмякшее тело под мышки и отволок к первому, после чего опустился на колени рядом с ними и, молитвенно сложив руки, что-то забормотал. Когда он вернулся к Убогому, в отсеке камеры все еще царило мертвое молчание. Монах опустился на свою циновку и с легким поклоном представился:

— Мое имя — фра Так, добрый человек, — и после короткого молчания простодушно спросил: — А не соблаговолишь ли ты назвать свое?

Убогий пробормотал себе под нос:

— Скорее фра Кулак, — и чуть громче сказал: — Я вряд ли смогу назвать его тебе, святой отец. Мое имя умерло вместе с тем человеком, которым я был раньше. Так что зови меня так, как это тебе больше нравится, а хочешь, — Убогий печально улыбнулся, — стань моим крестным отцом. — Он немного помедлил и тихо добавил все с той же горькой улыбкой: — Накануне нашего паломничества в неизвестный новый мир.

Монах, улыбнувшись в ответ, кивнул головой:

— Со смирением соглашаюсь и с первым, и со вторым, — Он перевел дыхание и с хитрой миной пророкотал: — Нарекаю тебя, раб божий, именем Корн, что на языке уттаров, среди которых я усмирял свою душу последние двадцать лет, означает «Ищущий утраченную силу». — Монах замолчал, наслаждаясь удивлением, написанным на лице Убогого, и, наклонившись к нему, уже тише добавил под дружный хохот сокамерников, которые приняли это за очень удачную шутку: — Что не так далеко от истины, как может показаться. Не правда ли, сын мой?

* * *

Холод… Холод, вызывающий дрожь во всем теле, и вата, набившаяся в рот, уши, нос, и песок… Песок под веками, под ногтями, песок в желудке, мошонке и под крайней плотью, и зуд… Убогий почувствовал, что вот-вот закричит в голос от этих невыносимых ощущений, но тут сквозь вату пробились какие-то голоса. Сначала речь была невнятной, будто кто-то гонял рекордер на разной, по большей части низкой, скорости, потом стали проскальзывать отдельные высокие звуки, а спустя несколько мгновений Убогий понял, что различает отдельные слова. Говорили двое. Первый говорил хриплым голосом и шепелявил, словно у него не хватало зубов, второй при каждом слове причмокивал.

— …Такой урод, куда он годится?

— Заткнись, Пристукнутый, чего еще ты ожидал? Или ты думаешь, что «белолицые» делают нам такие подарки к каждому Рождеству?

— Но… до Рождества еще целых два месяца! Второй фыркнул:

— Тем более, идиот. Мы получили это «мясо» просто потому, что им дешевле оформить бесплатную выдачу, чем отправлять его назад. А с тех пор как тут появился новый военный комендант, на нелегальной утилизации можно запросто попасться.

Собеседники ненадолго замолчали, потом первый голос заговорил снова:

— Да он не заработает даже себе на еду!

— Заработает, в крайнем случае позовем Пыхтягу, чтобы он отрубил ему ногу по ягодицу, может, еще и левую руку, да на морде шрамы сделаем побольше, и пусть Белобрысая Грета берет в свою команду, в развлекательный центр. Будет ветераном. Здесь не внутренние планеты — после Зовроса, Нупатки и Нового Магдебурга народец изрядно напуган и защитничку-инвалиду накидают мелочишки.

— Белобрысая возьмет себе большую часть дохода, а нам останутся крохи! — недовольно пробурчал первый.

— А что делать? — безнадежным тоном возразил второй. — Если у этого парня не найдется никаких иных талантов, другого выхода нет.

Наступило молчание. Потом второй проворчал:

— Что-то он долго не просыпается…

— А может, уже проснулся? Второй хмыкнул:

— Да нет, когда «оттаиваешь» после заморозки, тебя так корчит, что орешь как резаный. По себе знаю, — добавил он после паузы, — самого привезли таким же мороженым куском мяса двадцать лет назад.

— Всех нас так привезли. Но я не о том. Глянь на него — может статься, они заморозили готовый труп.

— Не думаю. Они же не знали, что это мясо достанется нам, а с «Копями Рудоноя» такие штуки не проходят. В позапрошлом году их попробовала было надуть одна фирма с Эмблона, так Игенома доложил мадам Свамбе, та даже не стала крутить хвосты своим юристам, а просто послала на Эмблон парней из «грязной конторы», и те ребятки больше уже никого не обманут. — Говоривший умолк и тут же снова заговорил: — Ну да ладно, он действительно что-то долго в ступоре, ну-ка я его…

Убогий почувствовал, как его руку поднимают, прижимают что-то, и в тот же миг его пронзила острая боль. Прислушиваясь к разговору, он как-то отвлекся от мучительных ощущений, и вот теперь они вернулись вновь, с еще большей силой. Убогий дернулся и застонал. Первый голос удовлетворенно произнес:

— Видишь, живехонек. Его собеседник возразил:

— Что-то мне не верится, что он на что-то способен. А может, оттяпаем ему ногу прямо сейчас, пока он еще еле шевелится? А то потом вопить начнет.

— Погоди, сначала давай обсудим. Кто его знает, на что он еще годен? А вдруг нога у него и есть самое ценное, потом локти себе будем кусать.

Второй недоверчиво цокнул языком:

— Если бы от него был какой-то прок, нам бы он не достался.

Первый хмыкнул:

— Когда ты вот так же лежал на столе, будто кусок оттаявшей мертвечины, о тебе тоже ничего хорошего сказать было нельзя. Однако, как видишь, я нашел, как приспособить твои таланты.