Книга скорбящей коровы - Уолтер Уангерин

Но, наверное, Создатель все же опустил взгляд со своих небес и пожалел Курятник, ибо в дожде произошла милосердная перемена. Он стал снегом. И там, где вода в виде дождя была сущим наказанием, та же вода в виде снега стала мягким наслаждением: суровым морозом накрепко сковало землю, а следом выпавший снег выбелил и умягчил эту землю; холод пробирал до костей тех, кто отваживался на прогулку, а лес приветствовал их, звеня и бренча, как будто у огромных деревьев были тоненькие голоса. Но главное, что Курятник закутался еще теплей, потому что стены его занесло снегом.

Это место больше не было чужим для Пертелоте, и она распевала звонкие, запоминающиеся песенки. Пение ее было подобно месяцу, взошедшему на небе зимней, морозной ночью — острые края, холодное серебро, медленное движение и само изящество. Оно и заменяло луну, ни разу за все это время не выглянувшую из-за серых туч. Но в эту снежную пору случилось другое прекрасное событие. Шантеклер и Курочка с пламенеющим горлышком сыграли свадьбу.

Как-то ранним утром, еще до первого кукареканья и до того, как проснулись обитатели Курятника, Шантеклер подкрался к Пертелоте с намерением потолковать с ней. Он слышал завывания ветра снаружи, и еще он слышал из далекого далека, как трещит, словно палит из огромных ружей, лед на реке, ибо ночь была очень холодной.

— Ты настоящая певунья, — приглушенным голосом сказал Шантеклер.

Прекрасная Пертелоте шевельнулась, дабы показать, что проснулась. Она подняла, а затем вновь опустила голову.

— Иные из творений Создателя поют. Но певцы — лишь очень немногие из них. Ты, Госпожа, среди этих избранных.

Буме! — грохнул лед на реке, и Шантеклер неожиданно обрадовался, услышав его, потому что почувствовал себя так уютно здесь вместе с той, которая внимала его словам.

— Не споешь ли ты мне сейчас?

И тут же, не прочистив горлышка и даже не подняв головы, она замурлыкала ему тихую песенку, будто зазвенел хрустальный колокольчик. Казалось, мелодия всегда лежала где-то на краешке ее души, только и ожидая легкого касания, дабы устремиться наружу. И Шантеклер был растроган. Мелодия эта звучала лишь для него одного, в ответ на его просьбу; она была столь непосредственной, столь совершенной, но вместе с тем только что родившейся. Так что он почувствовал чуть больше решимости, чтобы задать вопрос, который давно зрел в его голове.

— Моя Прекрасная Пертелоте, — произнес он, очарованный, когда мелодия затихла и в душе Шантеклера воцарился покой. А затем он сказал: — Не сердись, что я спрашиваю это, но выслушай и ответь мне. Это нетрудный вопрос. Но очень важный.— Он помедлил.— Моя Прекрасная Пертелоте, ты боишься меня?

Она подняла голову и посмотрела на него.

— Нет, — сказала она.

Шантеклер помолчал, затем прищурился, а потом он прочистил горло. Он ожидал большего от ее ответа, ибо столь многое было в вопросе.

— Но было время,— снова начал он,— когда ты боялась меня, разве не так?

— Нет, никогда, — просто сказала она.

— Итак, ты говоришь «никогда»,— произнес он, запинаясь в поисках подходящих слов.

— С тех пор как я поселилась в этом Курятнике, Величественный Шантеклер, — сказала она, и сердце его запрыгало, ибо слова ее зазвучали в такт его мыслям,— я смотрю на тебя с изумлением. Я никогда не боялась тебя.

Бумс! — донеслось с реки.

— Неужели изумление показалось тебе страхом? — продолжала она. — Это было бы глупо.

— О нет, — возразил он. — Мне известно, что такое изумление, и мне известна разница. Но мне неизвестно, что делать с изумлением, когда я вижу его в тебе. Изумление к тому же отличается от почитания — это больше, чем почитание, — ведь я знаю, что делать с почитанием, когда обнаруживаю его в других курах. Я располагаю им. И я отдаляюсь из-за него. Но изумление... Ты для меня не как прочие куры.

Прекрасная Пертелоте улыбнулась и ничего не сказала.

Буме! Льдины трещали, перемалывая друг друга. А Шантеклер вернулся к своему вопросу, ибо он действительно беспокоил Петуха.

— Прости меня. Было когда-нибудь такое, чтобы ты испугалась меня? Пусть даже до того, как ты попала в мой Курятник?

Он пытался сосредоточить ее внимание на определенном времени, не называя его конкретно. Он боялся, что если скажет: «Когда мы впервые повстречались на берегу реки», то может воскресить все ее тогдашние страхи, и тогда все будет потеряно. Такая у него была тонкая игра.

Пертелоте сказала:

— Нет, никогда.

Шантеклер не выдержал:

— Но ты визжала, увидев меня!

Память и душевное страдание — вот что доконало его. И, выкрикнув это, он тут же затаил дыхание: что она будет делать? Возможно, вспомнив, она примется визжать снова — и что тогда?

Но она лишь сказала:

— Да, я визжала, увидев тебя.

— О Пертелоте, — продолжал он назло себе самому, — ты побежала от меня. А когда я удержал тебя, ты пыталась ослепить меня. Ты помнишь это?

— Конечно, помню. Да, все это так и было.

— Значит, ты испугалась меня.

— Я сожалею об этом, Шантеклер.

— Но ты испугалась меня!

Лед трещал и грохотал, грохот доносился даже сквозь землю. Она подождала, пока все утихло и наступила полная, темная тишина.

— Нет. Я никогда не боялась тебя.

На этот раз Шантеклер услышал больше чем просто слова. Он услышал интонацию ее голоса. Более того, говоря непосредственно о том ужасном моменте, она по-прежнему утверждала свое дружелюбие. Поэтому Шантеклер, который просто не мог оставить недомолвок, набрался храбрости и продолжил.

— Если ты не боялась,— мягко заговорил он, — что тогда?

— Величественный Шантеклер,— сказала она также мягко, — ты всегда понимаешь больше того, что слышишь. Я испугалась. Но я не боялась тебя. Я боялась... — Пертелоте внезапно остановилась. Впервые с самого своего прибытия в Курятник Шантеклера она рассказывала о себе. И это было нелегко.

— Я боялась того, что увидела в тебе, — сказала она.

Петух-Повелитель вскинул голову, он почувствовал, что его пробирает дрожь.

— То, что увидела во мне. Ты увидела во мне что-то, тебя ужаснувшее? Что же?

Воцарилось долгое молчание. Затем Пертелоте заговорила очень осторожно:

— Шантеклер, того, что я увидела