Белая ель - Вера Камша

Живая! Боговы охотники, живая!

– Стой! С ума сошла! – Кто-то ухватил Барболку, сжал до боли плечи. Пирошка замахала ручонками, за плечом сестренки поднялась насупленная Илька, тоже в земле. На щеке – синее пятно, три пятна на шее.

– Горячо, – пожаловалась старшая, младшая шмыгнула носом, глазенки совсем заплыли.

– Мертвые они, гица! Мертвые!

Широкая спина заслоняет и солнце, и сестренок. Резкий свист, рвущийся из-под земли протяжный ослиный рев. Миклош отступает, какой он бледный. Безголовая Пирошка среди белой травы, рядом – Илька, худенькое тело разрублено пополам, но крови нет, у мертвых кровь не течет.

– Сжечь ведьму! – рычит кто-то под ухом. – И все семя ейное!

Ее дети тоже стали бы ведьминым семенем, выйди она за Ферека. Но если б она вышла за Ферека, отец его не убил бы, а мать не скормила обоих Холодной Гостье. Пирошка была бы жива, и Илька…

4

Магнины работнички умерли второй раз. На солнце, от чистой стали. Теперь по ним можно плакать, их можно закопать на кладбище, посадить у изголовья калину и кошачьи розы. Больше сестрам не носить воды, не таскать мешков, не искать золота, не уводить живых. Их нет в этом мире и не будет!

Миклош Мекчеи вложил саблю в ножны. Как же он испугался, когда Барбола позвала упыренка по имени. Хорошо они с Янчи успели…

– Больше тут ловить нечего, – витязь старался говорить спокойно, – я отвезу гицу в Сакаци, хватит с нее. Янчи, приглядишь тут? Я к закату вернусь.

– Да хоть бы не возвращался, – махнул рукой доезжачий, – кто мог, тот вылез, а землю таскать дело нехитрое.

– Я вернусь, – повторил сын Матяша, – кто начал, тому и заканчивать.

Будь его воля, он бы поднял Барболу на руки и понес до коня и дальше, но жена Пала предпочла идти своими ногами. Аполка – та повисла бы на нем не хуже повилики, хотя почему повисла бы? Уже висит! Вроде маленькое, слабенькое, а все соки высосет.

– Гици, – Барбола остановилась, – спасибо вам, только я сама дойду.

– В рубашке? – попробовал пошутить Миклош.

– Ну, доеду, только лошадь дайте.

– А потом меня Пал убьет? – Как мерзко врать, но правду не скажешь, рано еще.

– Хорошо, – кивнула Барболка и замолчала. О чем она думала? Или о ком? Уставшая, растрепанная, молчаливая, она была в четыре, в восемь, в шестнадцать раз прекрасней приходящей к нему в снах красавицы.

Миклош вскочил на коня, принял из рук Калмана сакацкую господарку. Несколько часов на одной лошади и вечность врозь.

– Я скоро вернусь.

– Вернешься! – заголосила связанная мельничиха. Она больше не пряталась, не юлила. Зачем? Все равно на закате ждет костер. – Вернешься и останешься! Ой, останешься! Не в земле, не на земле!

– Замолчи! – зарычал мельник, – всех нас загубить хочешь! Не слухай ее, господарь, ведьма она. У, проклятая! Сожгут тебя и поделом! Золото ей занадобилось, работнички ей занадобились, а то жили мы плохо!

– Сказните ее! – рванулась к Матяшу красивая молодуха. – Гадюку треклятую!..

– Мармалюцу родной кровью кормила! – завыл и сын. – И нас бы не пожалела…

– А чего вас жалеть? – прошипела ведьма. – Плесенью были, плесенью сдохнете! А вот ты, Барбола, долго жить будешь. И меня помнить! Чтоб тебя за чужое били, за твое плевали, чтоб…

Миклош рванул повод, заорал, отползая в сторону мельник, кованые копыта обрушились на мельничиху, вколачивая подлые слова обратно в оскаленную пасть. Дико завизжала молодуха, что-то мерзкое свилось дымной струйкой, утекло в подпол, захрапел и прянул назад жеребец, лопнуло, раскатилось по ягодке рябиновое ожерелье, смешалось с поганой кровью. Барбола молчала, только руки вцепились в конскую гриву да билась на шее голубая жилка.

– Сжечь гадюку, – рявкнул Миклош, – да не на закате, а сейчас! Вместе с домом… А этих – в Колодцы, пусть с ними люди решают.