Молот ведьм - Яцек Пекара

– говорил султан в конце, и был сей монолог столь дурно написанный, что аж скулы сводило. Впрочем, рассказывали, что его приписали через много лет после смерти автора, желая добавить повести морализаторства. Вполне возможно, поскольку фантазия копиистов и печатников безгранична.

Я так задумался о султане Алифе и обстоятельствах его жизни, что почти позабыл о женщине, сидевшей напротив.

– Могу ли я продолжать?

– Ах, простите, – ответил я и отпил винца. Научу ли когда-нибудь Корфуса, чтоб хотя бы мои кувшины не крестил водой?

– Сынок сестры обладает особым даром, – сказала она, и я видел, что говорит через силу. – В святые дни его ладони и голени покрываются кровавыми ранами…

Я приподнялся с постели.

– …и раны также возникают у него на челе – там, где варвары возложили на Господа нашего терновый венец.

– Стигматы, – сказал я. – Чудненько.

– Да, стигматы, – повторила она. – Сестра скрывала это так долго, как могла, но в конце концов дело выплыло наружу.

– И?..

– Местный приходской священник показывал парня во время церковных праздников. Люди приезжали издалека, чтобы на него взглянуть. Ну и понятно…

– Приносили немалый доход, – закончил я за нее.

– Именно, – вздохнула Верма Риксдорф. – Только вот, мастер Маддердин, – глубоко вдохнула. – Делом крепко заинтересовались местные инквизиторы.

– Инквизиторы? В Гевехте? – спросил я, поскольку знал все местные отделения Инквизиториума, а о таком городке ни разу не слыхивал.

– Нет, приехали из Клоппенбурга.

А вот это походило на правду. В Клоппенбурге я бывал и самолично видел маленький каменный дом Инквизиториума, даже присутствовал там на ужине. На очень интересном ужине, как потом оказалось, поскольку благодаря ему в памяти моей вспыхнули давно угасшие воспоминания.

Я не слишком удивился и тому, что инквизиторы заинтересовались этим возможным чудом. Все же мы – гончие псы, а здесь след был слишком отчетливым. Приходской священник поступил не очень-то умно, открыв то, что случилось с ребенком. Разве его не учили, что в худшем случае закончит он на костре вместе с мальчишкой и его матерью? Мы, инквизиторы, не любим чудес, ибо знаем, сколько обличий у Зверя, и видели хитрейшие из его деяний. А под пытками всякий признается, что он – сообщник самого дьявола.

– Печальное дело, – сказал я искренне, поскольку паренька было жаль. – И чем же я могу помочь?

– Отправляйтесь туда, мастер, – попросила Верма Риксдорф с жаром в голосе. – Молю вас, езжайте и посмотрите, что удастся сделать.

– Я не могу контролировать работу местных инквизиторов.

Было это не совсем правдой, поскольку, имея лицензию в Хезе, я теоретически обладал властью над всеми инквизиторами из местных отделений Инквизиториума. Но обратили ль вы, милые мои, внимание на слово «теоретически»? Местные инквизиторы очень не любят, когда кто-либо вмешивается в их дела, а неписаный кодекс гласит, что без поручения епископа нам не следует путаться под ногами у других. И это разумно. Нам хватает врагов в этом мире, чтобы не создавать их еще и среди своих. Хотя паршивые овцы случались и меж нами: те, коих следовало отделить от стада. Но это не было делом вашего нижайшего слуги, а от тех, кто таким занимался, я предпочитал держаться подальше.

Я вспомнил Мария фон Бохенвальда – ловца еретиков, – и мне сделалось холодно. И это при том, что я не робок сердцем, а Мария вспоминал лишь с благодарностью, поскольку он спас мою жизнь.

– Просто взгляните, что там происходит, – сказала она почти плаксивым тоном. – У меня есть немного сбережений…

Я поднял руку.

– Это не только вопросы чести. Но я сделаю для тебя кое-что, Верма. Сообщу обо всем Его Преосвященству епископу. Может, он захочет, чтобы я разобрался в деле. Вернись ко мне через пару-тройку дней – и я сообщу, чего удалось добиться.

* * *

Его Преосвященство Герсард – епископ Хез-хезрона и глава Инквизиториума – бывал капризен, словно избалованная девица. Порой требовал, чтобы я днями напролет ожидал в его канцелярии (обычно без конкретной цели), а порой неделями не вспоминал о моей скромной персоне. Впрочем, подобное меня вполне устраивало, поскольку тогда я мог посвятить себя делам, что показались бы ничтожными с высоты епископского положения: таким, например, как зарабатывание на кусочек хлеба и глоток воды. Тот факт, что я сам просил об аудиенции, верно, удивил его настолько, что епископ соизволил принять меня уже утром следующего дня. Я лишь надеялся, что Его Преосвященство не будет страдать от приступов подагры, поскольку тогда беседа с ним оказалась бы крайне неприятной. Недавно я услышал, что медики обнаружили у Герсарда еще и геморрой, – и это известие не прибавило мне радости. Если у Его Преосвященства случится одновременно приступ подагры и геморроя, то нас, инквизиторов, ждут развеселые деньки.

Я облачился, как пристало человеку моей профессии: в черный кафтан с вышитым сломанным серебряным распятием на груди, на плечи набросил черный плащ и надел черную шляпу с широкими полями. Я не очень-то люблю профессиональный наряд, да и занятие мое нередко требует сохранения инкогнито. Но на официальную аудиенцию не следует являться в гражданском платье. Герсард умеет быть крайне неприятным для персон, нарушающих правила этикета.

Пока я добрался до двери епископского дворца – промок, словно бездомный пес. С полей шляпы капало, а плащ облепил тело мокрой тряпкой.

– Собачья погода, мастер Маддердин, – с сочувствием произнес стражник, которому повезло стоять под навесом. Глянул по сторонам – нет ли кого. – Наливочки? – предложил вполголоса.

– Слова твои, сыне, как елей на сердце. – Я приложил баклагу к губам.

Огненная, крепкая, как зараза, сливовица обожгла мне рот и горло. Я с чувством выдохнул и вернул фляжку.

– Вот отрава, – сказал, хватая воздух ртом. – Ты должен рассказать мне, где делают такие деликатесы.

– Семейная тайна, – ухмыльнулся он щербатой усмешкой. – Но если позволите, пришлю вам с пареньком кувшин побольше.

Я похлопал его по плечу.