Осколки под стеклом - Евгения Мелемина

Брат досадливо сплюнул и отвернулся.

Крис слушал, прижав трубку к уху плечом. Записывал. Ровным аккуратным почерком, на неизвестном ни одному человеку языке.

— Как тебя звали? — спросил он, когда трубка умолкла.

— Дима.

— Дима-Димка, — повторил Крис и вдруг съежился в худенькое мальчишеское тело, тронул пальцем лоб, отмечая на себе белый треугольный шрам, провел ладонью по лицу, меняя цвет глаз на светлый, серый.

— Скажи ему, что он не виноват, — попросила трубка. — Скажи, что я был глупым… Он был прав — меня потом лечили, столько врачей с мамой прошли, со мной не дружили, потому что больной и постоянно ревел. Скажи — он ни при чем! Не… говори ничего от себя!

— Не судите… — сказал Крис, поднимаясь. Добавил: — Я знаю. Я твоя служба доверия, Криспер Хайне.

— Верю, — всхлипнула трубка и угасла.

Крис кинул трубку на металлические рычаги. Протиснулся между тяжелым шифоньером и покосившимся малиновым абажуром. Зеркало мигнуло и посерело, свечи рассыпались в прах, посыпая паутину черным мелким пеплом.

На улице его поджидало такси с невыспавшимся и злым водителем.

— Все никак не привыкну, — буркнул он. — Усталость, черт бы ее побрал! Все мотаюсь…

— Ничего не поделаешь, — сказал Крис, устраиваясь на заднем сиденье. — Тебе платят? Вот и вози.

— Платят! — буркнул водитель, выворачивая машину из гулкого городского колодца.

Ехали долго. Крис успел задремать, подложив руку под округлый подбородок.

— На месте, — сказал водитель и впустил в машину ледяной ночной воздух.

Крис вышел из машины и хлопнул дверцей. В небе легонько вьюжило.

Подъезд, этаж, квартира… Об этом Крис даже не задумывался. Шел себе и шел, ровным мягким шагом, шел по дорожкам, лестницам, сквозь двери.

Миновал последнюю. На стенах смутно виднелись оборванные плакаты с разрисованными матовыми лицами. На полках громоздились журналы вперемежку с книгами — Купер, Лондон, Стругацкие… В углу тихо потрескивал остывающий монитор, а на столе — диски, таблетки, пепельница, скрепки, разбитые рамки, клочки, смятая футболка, кусок провода…

Крис снял куртку, аккуратно положил ее на покосившееся старое кресло. Под креслом тускло поблескивали гантели.

— Брат, — позвал он.

Парень, лежащий на узком диванчике, отнял руку от лица и открыл темные ночные глаза.

— Тише, — шепотом сказал Крис, мягко ловя его кисть. — Не надо крестов.

— Ты умер, — спокойно сказал Брат, высвобождая руку. — Я тебя видел. Ранка на щеке… Синяя.

— Глупость, — сказал Крис и присел рядом. — Я и не так бился. Забыл? И ничего — живой же остался.

Парень тоже сел. Закрыл глаза.

— Ты не умеешь врать… даже сейчас не научился. Помнишь, про котенка врал? Матери сказал, что нашел его возле мертвой кошки, думал, что она сжалится, а она тебе сказала, что он тогда точно чумкой больной и выкинула.

— Но мы его потом вырастили, — напомнил Крис. — На чердаке держали и носили туда молоко тайком.

— А он пищал, и соседи все равно нашли.

— Пошли на рынок и продали его там за сотню какому-то старичку.

— А ты только ему согласился продать, сказал — глаза добрые… Дима-Димка, прости меня…

— Я и не обижался, — сказал Крис.

— Я к тебе привязался так, что страшно стало…

— Все ты правильно сделал, — проговорил Крис, отходя к окну.

— Бросил… больного… одного.

Мерцающие снежинки легонько терлись о стекло. Позади лились чужие слезы.

— Брат, — твердо сказал Крис. — Мне от твоих слез и вины больно. Ты меня держишь. Отпусти. Последняя мысль не умирает.

— Лучше бы ты меня проклял.

— Не судите… — сказал Крис.

— Дима. А ведь это не ты.

Крис развернулся, улыбнулся. Тоненький хрупкий мальчишка стоял перед Братом.

— Попросили, — одними губами выговорил Крис.

— Передай привет, — сказал Брат. — Пусть успокоится.

— Не судите… — повторил Крис, садясь в машину.

Водитель покосился на него в зеркало заднего вида, завел двигатель.

— Чего такой злой? — спросил он.

— Разгадал, — задумчиво произнес Крис. — И вроде — слабость человеческая, мякоть, чернота вокруг косточки, но понял…

— Погодка-то, — поморщился водитель. — Слякоть.

— Потеплело.

Молча миновали развязку, поднимая волны грязной воды и крошева, ряды неоживших еще магазинов, желтую станцию метро…

— Не сообразил бы, — хлопнул себя по коленям Крис. — Не разобрался бы, кто к нему пришел, спутал бы… И все.

Водитель предпочел промолчать.

Так было всегда, сколько он себя помнил. Звонил телефон. Где-то в черноте ночной прихожей звонил телефон.

По утрам Крис пытался заниматься уборкой. Бродил по квартире с замшевой тряпочкой и стирал пепел с подсвечников, зеркал и картин. Отводил в сторону паутинные занавеси и подвязывал розовыми ленточками от конфетных коробок. Перебирал пуговицы, собранные в банке из-под мармелада. Раскладывал на столе стеклянные бусы и обмахивал метелочкой фарфоровых кошек и пастушек. Старую скрипучую раскладушку сгибал в три четвертины и ставил к стенке. Раскладушка кряхтела, но поддавалась. С нее сыпались пружины.

Негритенок спал на диване, залакированный черным густым лаком. Крис проходился метелочкой и по его худой спинке. Менял свечи, собирая огарки в замшевый мешочек. Ставил новые, соблюдая порядок цветов: черную через белую. Венчальные свечи и бумажные венки сгребал в угол.

Чище не становилось. Отовсюду сыпались новогодние измятые звезды, старые альбомы, открытки, рваные перчатки, пропахшие духами, фетровые шляпы с голубиными перьями…

Крис откладывал тряпочку и метелку. Ничего не поделаешь… Садился у окна, заварив себе в лазурной огромной кружке желтый китайский чай. На подоконнике жил своей жизнью игрушечный деревянный домик, окруженный хрупким заборчиком. За заборчиком зеленели крошечные капустные кочаны, качался подсолнечник.

Хозяин домика, солдатик в красно-синей форме царских полков, иногда выходил на крылечко выкурить трубочку и поболтать о том о сем.

— Штык, — уважительно говорил он. — В грудак тыкать не резон. Тыкнешь — и застрял в ребрищах. Их у человека цельный частокол. Куда ни тыкни — ребрище! А вытянуть как? Как назад штык-то? Сапогом в пузо и тянешь… Человек костьми смерть свою хватает и ужо не отпускает…

— А куда тыкать? — спрашивал Крис, прихлебывая чай и наблюдая за кипучей жизнью школьного двора. Его окна выходили как раз на школьный стадион, и яркие курточки, шапочки и варежки не переводились.