Русич. Последняя битва - Андрей Посняков

И вновь понеслись кони, полетела из-под копыт жирная весенняя грязь, а впереди, в темной глади недавно освободившейся ото льда реки, отразилось солнце.

Рядок располагался рядом с мостом, впрочем, какой рядок – уже целый город! Торговые ряды, лавки, амбары, постоялый двор – все это было огорожено свеженьким частоколом, с крепкими воротами и башнями – успешная торговлишка Раскудряка, естественно, привлекала пристальное внимание лихого люда.

Завидев боярина, стоявший на воротной башенке парень в кольчуге и железном, начищенном ярко шеломе, свесившись вниз, махнул рукой, закричал что-то. Ворота медленно распахнулись, бесшумно, без всякого скрипа, Захар Раскудряк не пожалел на смазку петель старого сала.

– Здрав будь, боярин-батюшка! – выйдя, поклонились в пояс трое приказчиков – все в добротных кафтанах, при поясах шитых – не голь-шмоль перекатная.

– И вы будьте здоровы, людишки торговые, – улыбнулся Иван. – Где хозяин ваш, подобру-поздорову ли?

– Слава Господу, подобру, – откликнулся один из приказчиков – светловолосый, юный, с карими пронырливыми глазами. – Как говорят ливонские немцы – зер гут!

– Ого! – удивился боярин. – Ты и немецкую речь ведаешь?

Парень поклонился:

– Ведаю, господине. В Ливонию с прежним своим хозяином не раз хаживали – и в Ригу, и в Дерпт, и в Ревель. Пока не сгубили разбойные люди купца моего. С тех пор здесь и осел. А Захар с Хевронием-тиуном сранья еще подались в город с обозом, на ярмарке праздничной торговати.

– Ах, вон оно что. – Иван хлопнул себя по лбу. – Оно ж и правда – ярмарка! – Он живо глянул на приунывшего Проньку и, повернувшись обратно к приказчикам, спросил: – И кто тут у вас посейчас за главного?

– Язм, господине, – снова поклонился знаток немецкого и запоздало представился: – Савватий, Архипов сын. Захар мне наказывал сегодня на рядке за порядком следить.

– Ну уж и не рядок у вас, – довольно ухмыльнулся гость. – Город! Ну, Савватий, веди, показывай ваше хозяйство.

Жестом отпустив парней погулять, Иван зашагал следом за приказчиками. Шагал – улыбался. Было с чего – рядок-то и в самом деле разросся: от пристани почти до самого Чернохватова – раньше деревеньки в три двора, а ныне – уже дворов с полтора десятка будет, большое село! Скоро вот-вот с рядком в город срастется. Потянулся народ – бобыли – уже и слободки наметились – кузнецкая, горшечная, бондарская, прочие… А кто всем этим владеет? Ясно – кто. Иване Петрович Раничев, боярин-батюшка! А кто городом владеет, тот деньгу к деньге имеет – как тут не улыбаться? Рядок этот, еще лет пять назад Захаром и Хевронием-тиуном устроенный, Иване завсегда поддерживал – и материально, и, так сказать, морально, и – если надо – войском-дружиною. А войско у Ивана имелось. Хоть небольшое, но умелое – бывший дружинник рязанского князя Лукьян давно уже служил Раничеву верой и правдой.

– Монастырские не тревожат ли? – с нескрываемым удовольствием обозревая лавки и богатые товарами рядки, осведомился Иван.

– Да с ледохода не были, – отозвался приказчик. – Там ведь по льду тропка была – так старцы рекли – то их тропинка и чтоб наши, чернохватовские, по ней не хаживали.

– Слыхал, слыхал про эти распри. Докладывали.

– На постоялый двор глянешь, боярин-батюшка? – Савватий вмиг изобразил на лице подобострастное выражение – мол, только прикажи проводить!

– На двор? – Иван почесал бороду. – Нешто пивка сварили для-ради праздника?

– Сварили, как не сварить! Так и думали, что ты, господине, в гости пожалуешь.

Боярин усмехнулся, расправил плечи и с размаха хлопнул парня по плечу, отчего тот, бедняга, ажно присел.

– Ну веди, парнище!

– Ну и удар у тебя, батюшка… – скривился Савватий. – Тяжела рука-то!

– Ничего! То для врагов – тяжела, а для своих – легкая. Эвон, изба недостроенная – туда, что ли?

– Туда, туда, господине.

Зашли: мимо недавно сколоченного, еще пахнущего свежей смолой, заборчика, мимо коновязи, вдоль длинного амбара – вот и, собственно, постоялый двор. Просторная, рубленная в обло изба на просторном подклети, к подклети же примыкала пристроица с еще не покрытою крышей, так, сруб закончили класть осенью, и вот теперь пришла пора доделывать – крышу покрыть, прорубить оконца.

– Здрав будь, боярин-батюшка! – гурьбой скатилась с крыльца прислуга. – А мы-то издали углядели в оконце, мыслим – не к нам ли?

– К вам, к вам. – Иван ухмыльнулся. Эко – «углядели»! Еще бы не углядеть этакого видного боярина: красив, высок, строен, да и одет на загляденье: бархатные темно-голубые штаны, сапожки малиновые, кафтан немецкого сукна, зеленый, с узорочьем вышитым, поверх – для тепла и нарядности – просторная синяя однорядка, щедро украшенная битью – плющеной серебряной проволочкой. На голове у Ивана Петровича – шапка парчи алой, золотом вышита, мехом собольим оторочена, не шапка – загляденье; на поясе с желтыми шелковыми кистями – кошель-калита да – с левого боку – сабля. А пуговицы, пуговицы-то какие у боярина! На однорядке, да по всему кафтану, сверху донизу – золотом сусальным покрыты, блестят – спасу нет! Попробуй-ка, не заметь такого красавца.

Поднявшись по крыльцу, Иван прошел в просторную гостевую горницу, сняв шапку, перекрестился на иконы и, сбросив однорядку на руки служкам, уселся за стол на широкую лавку, пожурив для порядку:

– Чтой-то народу у вас маловато.

– Так, праздник же, господине! – в голос обиделись служки. – Благовещенье Пресвятой Богородицы.

Иван усмехнулся:

– И без вас знаю, что Благовещенье. Народ, поди, в городе весь?

– В городе, господине, на ярмарке.

– И к вам, конечно же, не заглядывали?

– Да какие-то скоморохи были. Ушли вот, недалече до вас.

– Скоморохи? Неплохо было б их послушать… Ну ладно. Чего встали? Несите пиво-то. А ты, – он оглянулся на Савватия, – со мной рядом садись, пиво пить.

– Ой, господине…

– Да не боись, сам платить не будешь – угощаю!

Служки живо притащили с полклети свежесваренного пивка в больших деревянных кружках, пенистого, холодного, а уж на вкус – нектар, не пиво. Иван глотнул и довольно крякнул:

– Эй, а сушек соленых нету?

– Несем, несем, батюшка.

Метнувшись вихрем, служки живо разложили на столе закуски: соленую капусту в большой деревянной плошке, сушки, соленую и жареную на вертеле рыбку – форель, налим, хариус, миски с ухою – налимьей, форелевой, стерляжьей – и краюху заварного хлебушка.

– Эх, хороша капустка! – Запустив руку в плошку, Иван Петрович лихо отправил в рот щепоть капусты, захрустел одобрительно. – И на стол поставить не стыдно, и съедят – не жалко. Верно, Савва?

– Так-так, господине… Ох и пивко удалось нынче. Вкусное!