Жестокие игры - Мэгги Стивотер

Шон

Я стою в круглом загоне конюшен Малверна, а рядом со мной топчется какой-то американец, и оба мы наблюдаем за Корром, бегущим рысью по кругу. Утро пока еще бледное, синее; нужно время, чтобы распогодилось. Я намеревался пойти на пляж, пока там еще пусто, но Малверн поймал меня и заставил заниматься покупателем, и я не успел удрать. Я не думал, что вести чужака на пляж — хорошая идея, поэтому отправился к загону, чтобы погонять лошадь, пока визитеру не станет скучно. По правилам тренировать кабилл-ушти можно только на берегу и только оседланных — и я пользуюсь этой оговоркой. Хотя в загоне водяную лошадь вряд ли можно научить тому, что ей пригодится на песчаном берегу.

Корр уже двадцать минут носится по кругу, натягивая корду. Американец полон восторга, но в то же время почтителен, и мне думается, что я внушаю ему большее благоговение, чем Корр. Мы довольно осторожно обмениваемся замечаниями.

— Что за удивительное у вас тут сооружение! Оно построено специально для кабилл-ушти? — спрашивает американец. Он весьма тщательно выговаривает последнее слово, но у него неплохое произношение.

Я киваю. По другую сторону конюшни имеется другой круглый загон, где я тренирую спортивных лошадей, — он шестнадцати ярдов в диаметре, с изгородью из тонких металлических труб. Корр не стал бы слишком долго терпеть железо, да если бы и стал, все побоялись бы выпускать кабилл-ушти в такую загородку, которую, кажется, может сдуть ветром. Поэтому мы и находимся вот в этом невиданном и пугающем загоне, который Малверн придумал еще до моего появления здесь, — он врыт в склон холма на восемь футов, так что земля образует мощную стену вокруг него. Единственным входом служит дорожка, также огражденная высокими земляными стенами; она заканчивается у дубовой двери, которая представляет собой часть стены загона. Мне это вполне нравится, кроме тех моментов, когда здесь все заливает водой.

— А здесь никогда не разобрать, то ли идет дождь, то ли нет? — продолжает свои расспросы любознательный американец.

Он очень хорош собой, ему ближе к сорока, чем к тридцати, на нем кепка, похожая на жокейку, белый джемпер с треугольным вырезом и просторные брюки, которые вряд ли надолго сохранят приличный вид в такой сырости. Небо оплевывает нас, но это не настоящий дождь. И он прекратится еще до того, как я спущусь на пляж вместе со всеми.

— И долго вы будете вот так его гонять? — задает он следующий вопрос, не дождавшись моего ответа.

Корру уже основательно надоело бегать рысью на привязи. Мой отец как-то раз сказал, что ни одна водяная лошадь не приспособлена к рыси. Вообще у лошадей четыре естественных способа движения — шаг, рысь, укороченный легкий галоп — кентер и полный галоп, и у лошадей вроде бы нет причин предпочитать что-то одно. Но Корр скорее предпочтет галопировать до тех пор, пока не покроется пеной, как волны прибоя, чем хотя бы половину того же времени бежать рысью. Моя мать говорила, что я и сам не приспособлен к рыси, и это тоже правда. Рысь слишком медленна, чтобы волновать, и слишком тряска, чтобы чувствовать себя удобно. И я готов позволить Корру делать, что ему вздумается, тем более когда я на нем не сижу.

Но в этот момент Корр, прекрасно понимая, что за ним наблюдает какой-то чужак, начинает чуть выше вскидывать ноги и сильнее обычного встряхивать головой. Я позволяю ему это небольшое представление. У водяных лошадей есть недостатки и похуже тщеславия.

Американец все еще смотрит на меня, и я отвечаю:

— Да это просто чтобы он немножко размялся. Пляж сегодня снова будет битком набит, а я не хочу приводить туда сразу трех новых лошадей.

— Ну, этот настоящий красавец, — говорит американец. Видимо, он хочет мне польстить, и ему это удается. Он добавляет: — Вижу по вашей улыбке, что вы и сами это знаете.

Я и не замечал, что улыбаюсь.

— Кстати, меня зовут Джордж Холли, — сообщает американец. — Я бы пожал вам руку, если бы она не была занята.

— Шон Кендрик, — представляюсь я.

— Я знаю. Я из-за вас здесь. Говорят, если вы не участвуете в бегах, то на них и смотреть незачем.

У меня дергаются губы.

— Малверн говорил, что вы приехали за какими-то однолетками.

— Ну и за ними тоже. — Холли стирает со лба осевшие на коже капли тумана. — Но я мог за ними и своего агента прислать. Сколько раз вы уже выигрывали?

— Четыре.

— Четыре раза! На вас стоит сделать ставку. Сокровище нации! Ну, может быть, сокровище региона. А что, Тисби — автономный остров? У вас самоуправление? Почему вы не выступаете на материке? Или, может, вы где-то скакали, а я это пропустил? К нам новости не скоро доходят, знаете ли.

Джордж Холли этого, конечно, не знает, но я однажды бывал на материке, вместе с отцом, мы посетили тамошние бега. Какое это было зрелище! Жилеты, и красные жокейки, и шляпы-котелки, и дорогие трости, и лошади в изукрашенных уздечках, и наездники в шелковых рединготах, и беговая дорожка, огороженная белыми перилами, и женщины, похожие на куколок… Нарядные склоны холмов мягко поднимались со всех сторон. Сияло солнце, делались ставки, и фаворит выиграл два корпуса. Мы вернулись домой, и больше я никогда там не бывал.

— Я не жокей, — говорю я.

Корр направляется к нам, а я щелчком кнута отгоняю его назад, к стене. Кнут не настолько длинен, чтобы достать Корра, но на его конце привязана полоска красной кожи, и она напоминает коню о его месте.

— Я тоже не жокей, — сообщает Холли, засовывая руки в карманы, как мальчишка. Он покачивается на пятках, а я отворачиваюсь, наблюдая за бегущим вокруг нас Корром. — Просто люблю лошадей.

Теперь, когда он мне представился, я точно знаю, кто он такой. Я с ним прежде не встречался, но знаком с его агентом, который приезжает сюда каждый год для покупки двух-трех однолеток. Холли — американский эквивалент Малверна, владелец большого конезавода, известного своими скакунами и гунтерами, и он в достаточной мере богат и эксцентричен, чтобы проделать долгий путь до Тисби для пополнения своих запасов. «Люблю лошадей» — это слишком скромно сказано, хотя мне и нравится подобная сдержанность.