Череп для ученика - Евгения Белякова

– Не слушай ее, – голос Дерека частично вернул юноше разум. – Она знает, что мы идем, и пытается… вот демон! Пой песню!

– Что-о? – Губы не слушались и шлепали одна о другую. – Какую?

– Любую! Пой!

– На рассвете ты вы-ы-ыйдешь и меня на пороге разбу-у-удишь, – Путая слова, затянул Гринер. – Необутая, э-э-э, неодетая и неумытая…

– Дальше, – простонал Дерек, – пой дальше, хотя только Боги знают, что с тобой сделал бы Талли, будь он здесь…

Гринер продолжил петь, хотя голос его дрожал от страха. Но вскоре, как ни смешна и жалка была его песня, он почувствовал, что ужас отступает, и сердце больше не колотится в грудную клетку, да и мысли об убийстве наставницы исчезают без следа. Закончив, он запел следующую, уже куда как бодрее – и чуть не пропустил тот момент, когда вокруг стало светлеть.

– Поднажми! – Крикнул Дерек, и Гринер побежал вперед. Через пять шагов он уже смог различить древние своды высокого коридора, которым они шли; через десять двигаться стало значительно легче, а через пятнадцать – черный маг с Тео на руках и ученик ввалились в круглую залу серого камня, освещенную яркими синеватыми факелами.

Прямо перед ними, в центре залы, стояла гигантская кровать – столбики, поддерживавшие ее, толщиной были с бедро взрослого мужчины, накрыта она была покрывалом, сшитым из квадратов, которые сами были как человеческое одеяло, здоровенная подушка лежала в изголовье, а рядом с кроватью стоял стол, под которым Гринер мог бы пройти не пригибаясь. Под стать столу было и кресло, а уж огромная, чрезвычайно толстая женщина-великанша, восседавшая в нем, и вовсе поражала воображение: необъятные телеса ее, мертвенно бледные, колыхались в такт дыханию, груди были словно две груды теста, поддерживаемые раздавшимся во все стороны лифом; толстые пальцы, прижатые к пышному животу, мелко подрагивали в предвкушении поглощения пищи, а мясистые губы, влажные и ярко красные, сладострастно причмокивали.

– Мечта поэта, – процедил Дерек и встряхнул Тео, которую тащил за собой, зажав буквально под мышкой. – Золотко, очнись, тут работа для тебя…

Гринер, встал как вкопанный, он с трудом смог отвести глаза от странного и страшного зрелища и повернул голову к магу.

– Э-э-э… – выдавил из себя он. Но Дерек, будто не слыша, тормошил повисшую у него на руках магичку, и по выражению его лица Гринеру стало ясно, что еще чуть-чуть – и Тео достанется не одна, а целый град оплеух. Юноша сглотнул и покосился на великаншу, проверяя, заметила ли она их; но та, судя по всему, была всецело поглощена тем, что лежало у нее на столе. Вернее, тем, кто лежал.

Теперь-то Гринер ясно видел, что «гость» этого жуткого дома – мужчина. Абсолютно голый, он лежал на большом блюде перед великаншей, стонал и странно подергивался. Гринер пригляделся – и вместе с пониманием волна смущения окатила его. Мужчина находился с состоянии крайнего возбуждения. Он не мог противиться желанию – оно заглушало в нем даже страх смерти, и в его стоне почти не было слышно паники. Юноша, чувствуя противную дрожь в коленях, сделал два шага назад и уперся спиной в Дерека.

– Уйди с дороги, мальчишка… – Зашипел Дерек. – А лучше сделай что-нибудь!

– Что?

– Спой!

В этот миг Гринера посетила шальная, абсурдная мысль, что на том самом Состязании бардов, которое Талли так расхваливал, состоялось куда как меньше выступлений вокального жанра, тогда как в этом страшном доме прозвучали уже две песни, а сейчас, судя по всему, будет исполнена и третья. И – удивительная, безумная ночь! – он глубоко вздохнул, набрал в грудь воздуха, развернулся к горе плоти, что восседала на кресле-троне и начал:

– Ой, а в поле – во лесочке, росли два колосочка, ой, да налитые, ой, да золотые-е-й – ух! – Гринер так залихватски ухнул в конце, что сам удивился. – Ой, пойду их собирати, колотить, колотить до вечерней, до зори!

Песню эту он слышал, когда жил в замке – ее пели крестьяне, возвращавшиеся то ли с покоса, то ли с пахоты – да и не важно. Юноша, попав под власть народного, удалого и протяжного напева, по-молодецки притопнул и запел еще громче, с изумлением замечая, что голос его, отражавшийся от стен, не становится глуше – наоборот, он набирал силу, становился звонче.

– Будет колос наливаться, будет песня распеваться, песня звонкая, развеселая!

Заплывшие жиром глазки огромной женщины запылали гневом; она затрясла подбородками и в ярости стала осматривать залу в поисках наглеца, посмевшего прервать ее трапезу – но никого не видела, только песня лилась, будто из ниоткуда. Гринер, ободренный успехом, разошелся не на шутку: пристукивая каблуками, он протанцевал сначала вправо, потом влево, и каждый куплет заканчивал громким уханьем.

Дерек, прятавшийся в тени у стены, мельком глянул на скакавшего по зале парня и покачал головой; потом вернулся к насущной проблеме, которая кулем висела у него на руках и едва слышно стонала.

– Тей… Ну Тей… очнись. Приди в себя, а то нас слопают – меня вторым блюдом, а тебя на закуску… А когда наша защита кончится, то и ученичка твоего проглотят, не поморщатся. Чтоб тебе пусто было, Серая, что ты раскисла, как городская барышня?!

– С-с-сам ты барышня, – Едва слышно ответила Тео, и лицо Дерека засветилось от облегчения. – У меня желудок будто наизнанку выворачивают… А бабку ту с пирожками я самолично засуну в печь и…

– Потом, потом, сначала разберись вот с этим…, то есть с этой. – Дерек поднял на ноги Тео и развернул ее лицом к середине зала, дабы она могла «насладиться» картиной в целом.

Мужчина, лежавший на блюде, прекратил дергаться и приподнял голову, осматривая вслед за хозяйкой залу; он явно не меньше нее желал поскорее найти нарушителя спокойствия. Но пляшущий Гринер находился под двойной защитой крови магов, его безопасности пока угрожал разве что пот от усердных прыжков и коленец, который мог бы смыть со лба кровь и лишить его таким образом защиты. Он был для великанши и ее «деликатеса» невидим; а вот пара магов…

– Вот они!

Визг мужчины на блюде пронзил воздух, огромная студенистая туша вздрогнула и пошла волнами удовлетворения – причина беспокойства была обнаружена. Губы чмокнули, пальцы протянулись вперед… Дерек, морщась и скрипя зубами, упал на колени – волна противоестественного удовольствия прошлась по его телу.

– Вот извращенка, – застонал он, – Тей, врежь ей, стерве, чтобы пятнами пошла… Врежь, пока я тут не скончался… во всех смыслах…

Магичка, чуть пошатываясь, глянула на друга, валявшегося на полу.

– Дер, у этой шутки во-о-от такая борода… Но я врежу.

Гринер, раскрасневшийся от танца, наконец вспомнил, что, помимо его героического выступления; происходит кое что ещё, и остановился, усталые ноги отказывались держать его, и ему пришлось с размаху плюхнуться на задницу. Он тяжело дышал.

«Сейчас моя наставница выйдет, и… все будет хорошо», – подумал он.

Тео действительно вышла. Стала перед огромной женщиной, морщась и держась за живот. Лицо у нее было того нежно-зеленого оттенка утренней дымки, что ранней весной видится меж листвы. Или у людей, которых сейчас стошнит.