Жажда - Олег Бондарев

Ростов-на-Дону, 1941 год

До сих пор лейтенанту Осипову не доводилось слышать от немцев знаменитое «Хэнде хох», но всё, увы, когда-нибудь случается впервые.

– Руки вверх! – крикнул один из фрицев, а остальные поддержали его требование направленными на русского командира стволами.

Осипов лязгнул зубами так, что, казалось, на другом конце Зелёного острова будет слышно, но подчинился.

И молча выругался, тоскливо уставившись в землю.

Свезло же им угодить прямо в западню! Только прибыли, и вот тебе – повоевали: сначала артиллерией накрыло, а после, не дав отряду хоть чуточку оправиться, немцы бросили пехоту, которая и прихватила бойцов.

О сопротивлении и думать не стоило: из всего отряда НКВД в живых осталось семь человек, включая самого лейтенанта, а фашистов, даже на первый взгляд, было раза в два больше. То есть после артиллерийского налёта уцелело семеро, но Пахомов разгорячился, бросился на ближайшего немца с винтовкой наперевес и получил пулю из «вальтера».

– Ещё смелые есть? – осведомился палач, изучая пленных.

Говорил он по-немецки, но все, даже языка не знавшие, поняли, о чём речь. Осипову безумно захотелось врезать по наглой физиономии, на которой виднелись шрамы от студенческих дуэлей, но Пахомов своим примером наглядно продемонстрировал, чем закончится геройство. Так что лучше с сопротивлением повременить… дождаться подходящего момента.

«Если он вообще представится», – подумал лейтенант, хмуро разглядывая суетящихся фашистов.

– Вы шагать за нами, мы тогда вас не стрелять, – на ломаном русском продолжил палач. Гауптман, если верить знакам различия. – Всё понять?

В ответ увидел кивки.

– Карош.

И повёл пленных в глубь Зелёного острова, не обращая внимания и даже не прислушиваясь к звукам вновь разгорающегося боя. Сегодня немцы рывком прорвались через Дон, начали закрепляться с лихорадочной поспешностью, и Осипов, признаться, думал, что командование прикажет оставить остров, но вместо этого пришёл приказ стоять насмерть.

Зачем? Не важно. Это армия, и людям, которые смотрят на карты фронта, виднее, что нужно делать. Остальные обязаны исполнять…

– Хальт! Стоять!

Они прошли совсем немного, меньше четверти мили, когда главный немец вскинул руку, приказывая процессии остановиться, вернул пистолет в кобуру, правда, застегивать её не стал, вытащил из планшета потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте и раскрыл её на заложенной странице.

А Осипов так же, как все остальные пленные, оглядел поляну, недоумевая про себя, почему гауптман выбрал именно её, ничем не примечательную, коих на Зелёном острове вагон и маленькая тележка.

«Что в ней необычного? И что за тетрадь у фашиста?»

И зачем они остановились, несмотря на разгорающийся неподалёку бой?

А остановились они, как выяснилось чуть позже, для того, чтобы немец смог без помех провести странный ритуал, текст которого он явно читал по тетради. Сначала гауптман бурчал что-то себе под нос, затем опустился на колени и, держа раскрытую книгу в левой руке, вскинул правую вверх и принялся буквально выкрикивать непонятные, но явно не немецкие слова.

Поведение должно было показаться атеисту Осипову смешным, но не показалось. Напротив: лейтенанту стало страшно. Потому что он шестым чувством понял, что будет дальше.

– Ведите ко мне любого, – распорядился поднявшийся на ноги немец.

Он вернул тетрадь в планшет и вытащил из него довольно большой церемониальный нож с изящной костяной рукоятью, на которой Осипов разглядел изображение журавля. Собственно, именно из-за изображения в памяти и всплыло слово «церемониальный».

– Скорее!

Двое фашистов ухватили за локти Сеньку, самого молодого бойца взвода, и потащили к командиру. Сенька упирался, но вяло, боясь схлопотать пулю за неповиновение.

– На колени, – скомандовал гауптман.

Сенька получил по внутренней стороне ноги и волей-неволей оказался в требуемой позе.

– Мразь немецкая, – протянул он, хмуро глядя на палача исподлобья. – Ну ничего, доберёмся мы ещё до ва…

Договорить он не успел. Гауптман сделал невероятно быстрое, в полном смысле слова молниеносное движение, блеснула сталь, Сенька схватился обеими руками за горло и завалился на бок.

Совсем рядом грохотали пушки, ухали гранаты и щёлкали выстрелы, но на поляне стало тихо-тихо. Внешние звуки перестали что-либо значить.

Они были безопасны.

Главный немец прокаркал ещё одну фразу и замер, победоносно вскинув нож к небу. Остальные присутствующие сопроводили действо молчанием. У одних оно получилось – почтительным, у других – испуганным.

Примерно минуту никто не шевелился, после чего гауптман тряхнул головой, словно приходя в себя, огляделся и почти удивлённо произнёс:

– Не работает.

«Что происходит? Какого дьявола он режет горло? – подумал Осипов. На его лбу выступила испарина. – Лучше б на месте пристрелил, ёлки-палки…»

– Не работает! – повторил палач.

Он повернулся к пленным и ткнул пальцем в Осипова:

– Этого ко мне!

Внутри у лейтенанта стало холодно, но при этом… Странное это было ощущение: Осипов перепугался так сильно, что страх ушёл. Испарился, бессмысленный, сменившись безразличием к смерти, лютой ненавистью к немцам и желанием действовать.

– Сдохни!

Лейтенант ловко пнул ближайшего палача под коленку, фашист охнул, схватился за ушибленное место, а Осипов рванул ко второму. Понимал, что убежать не дадут, и решил драться. Ударил в челюсть, как давно мечтал, упал вместе с рухнувшим немцем, уходя от пули, рванул к себе автомат, а дальше…