Голос ночной птицы - Роберт МакКаммон

Джонстон не шевельнулся.

— Боже мой, — тихо сказал Мэтью. Перевел взгляд с ножа на пистолет и обратно. — Так парадно одет, и совершенно некуда пойти.

— Это… — Джонстон замотал головой из стороны в сторону, как тяжело раненный зверь. — Это… еще… не конец. Не конец.

— Гм… — сказал Мэтью. — Представьте себе театр, сэр. Аплодисменты отзвучали, поклоны отданы. Публика разошлась по домам. Медленно-медленно гаснут огни рампы. Правда же, это красиво, будто засыпает сам свет? Декорации разобраны, костюмы свернуты и уложены. Уборщик подметает сцену, и даже вчерашней пыли не остается.

Мэтью слушал, как хрипло подымается и опадает грудь Джонстона.

— Спектакль окончен, — сказал Мэтью.

Воцарилось напряженное молчание, и никто не решался его нарушить.

Наконец Мэтью решил, что пора сделать ход. Он заметил, что у ножа на лезвии мелкие зубчики, которые перерезали бы артерии и голосовые связки одним или двумя быстрыми неожиданными ударами. Особенно если подойти к жертве сзади, рукой зажать рот и оттянуть голову назад, чтобы лучше открыть горло. Наверное, это была не та трость, с которой Джонстон приехал в Фаунт-Роял, но сделанная в Чарльз-Тауне или в Англии, когда он придумал, как будут совершены убийства.

Мэтью протянул руку, рискуя получить удар ножом.

— Не будете ли вы так добры отдать мне пистолет?

Лицо Джонстона будто потеряло форму и распухло от бушующих внутри страстей. Он будто не понимал, что говорит Мэтью, а просто таращился в пространство.

— Сэр? — окликнул его Мэтью. — Вам пистолет не понадобится.

— Э-э… — произнес Джонстон. — Э-э…

Он открывал рот, закрывал, открывал снова. Как рыба на песке. Потом вдруг в мгновение ока мысль и ярость снова засветились в глазах Джонстона, и он отступил на два шага, почти упершись в стену. За ним висела фантастическая карта Фаунт-Рояла с его изящными улицами и рядами домов, лоскутным одеялом ферм и огромными садами, драгоценной судоверфью и причалами, а в центре города — дарящий жизнь источник.

— Нет, — сказал Джонстон. — Нет.

— Послушайте! — заговорил горячо Бидвелл. — В этом нет смысла! Мэтью прав, вам некуда идти!

— Нет, — повторил Джонстон. — Не вернусь. Не вернусь в тюрьму. Никогда. Ни за что.

— К несчастью, — сказал Мэтью, — у вас в этом вопросе нет выбора.

— Наконец! — Джонстон улыбнулся, но это была страшная гримаса, как оскал черепа. — Наконец-то неверное утверждение. Оказывается, ты не такой умный, как тебе хочется.

— Простите?

— Неверное утверждение, — повторил он, и голос его стал ровнее. — Скажи: пусть я… пусть мой сценарий был с дефектом… но роль я сыграл хорошо?

— Да, сэр. Особенно в ту ночь, когда горела школа. Я был тронут вашим горем.

Джонстон издал глубокий, горький смешок, который, быть может, на миг забрел на территорию слез.

— Это был единственный раз, когда я не играл, мальчик! У меня душа рвалась на части, когда горела школа!

— Да? Она действительно столько для вас значила?

— Вы не понимаете. Я… я действительно наслаждался работой учителя. В чем-то она похоже на актерскую игру. Но… в этом куда большая ценность, и аудитория всегда благодарна. Я говорил себе… что если не найду больше этих сокровищ, кроме того, что уже откопал… я мог бы остаться здесь и быть Аланом Джонстоном, школьным учителем. До конца дней своих. — Он опустил глаза на пистолет. — Вскоре после этого я вытащил рубиновое кольцо. И оно снова зажгло меня… напомнило, зачем я здесь.

Он поднял глаза и посмотрел на Мэтью. Потом на Уинстона, доктора Шилдса и Бидвелла по очереди.

— Пожалуйста, положите пистолет, — предложил Мэтью. — По-моему, настало время.

— Да. Время, — повторил Джонстон, кивнув. — Действительно, настало время. Я не могу вернуться в тюрьму. Можете вы это понять?

— Сэр! — Мэтью теперь с тревогой понял, что задумал этот человек. — Не надо этого делать!

— Мне надо. — Джонстон уронил нож на пол и наступил на него ногой. — Ты вот в чем был прав, Мэтью: если мне дать пистолет… — Он замолчал, закачался на ногах, будто готовый потерять сознание. — Кто-то умрет.

Вдруг Джонстон повернул пистолет дулом к себе в лицо, и Бидвелл потрясенно ахнул.

— Есть у меня выбор, как видите, — сказал Джонстон, и пот блестел у него на щеках в красных лучах свечей. — И будьте вы все прокляты и ступайте в Ад, где я вас буду ждать с распростертыми объятиями… А теперь смотрите! — объявил он, чуть повернув голову. — Так уходит Артист!

Он открыл рот, сунул туда ствол, крепко зажмурился и спустил курок.

Раздался громкий металлический щелчок, когда сработал спусковой механизм. В лицо Джонстону брызнул сноп искр, шипящих, как миниатюрные кометы.

Но пистолет не выстрелил.

Джонстон открыл глаза, и в них был такой ужас, какого Мэтью не видел и не хотел бы увидеть снова. Джонстон вытащил пистолет изо рта. Что-то еще тихо стрекотало внутри оружия. Струйки синеватого дыма вились вокруг лица Джонстона, уставившегося в дуло. Прыгнула еще одна искорка — яркая, как золотая монета.

Пистолет грохнул, как деревянным молотом по доске.

Голова Джонстона качнулась назад. В широко открытых глазах стояла влага, их переполняло потрясение. Мэтью увидел кровь и красновато-серые комочки, прилипшие к стене за спиной Джонстона. Карта бидвелловского Фаунт-Рояла тут же оказалась залита кровью и залеплена мозгом.

Джонстон упал, колени у него подогнулись. В конце, в миг перед тем, как рухнуть на пол, он будто отдал последний, надменный поклон.

Потом голова его упала на половицы, и из рваной дыры на затылке, прямо напротив едва ли более аккуратной дыры во лбу, потекла физическая материя, несущая память трагика, интриги, актерский талант, разум, гордость, страх тюрьмы, желания, зло и…

Да, и даже страсть к учительству. Даже это. И все превратилось просто в лужу какой-то жидкости.