Свобода уйти, свобода остаться - Вероника Иванова

— Насколько важные?

Я готов разговаривать, о чём угодно, лишь бы Наис мне отвечала, но матушка грозит пальцем:

— Ты довёл начатое до конца?

— Э-э-э-э-э... Не совсем.

— А что тебе мешает?

— Но я могу отложить...

— Не можешь, — подсказывает ма.

Верно. Не могу. Будь оно всё проклято! Рядом стоит та, которую я хочу прижать к своей груди и никуда не отпускать, пока Вечность не рассыплется прахом, а мне нужно возвращаться к постылым трудам. Несправедливо!

— Ты... Вы ещё побудете здесь, daneke?

— Возможно, — теперь голубые глаза, совершенно точно, улыбаются.

И что говорить дальше?

«Я постараюсь поторопиться»? Нет, не постараюсь. Хотя бы потому, что торопить свидание с рекой нельзя.

«Дождитесь меня»? Глупо. Наис делает только то, что считает нужным, и невинную просьбу может посчитать посягательством на личную свободу.

— Иди уже! — толкает меня в плечо мамина ладонь. — Не порть нам воздух!

— О... Да, простите.

От меня же несёт, как от... есть такое рогатое животное, на ногах у которого раздвоенные копытца. Да и мокрая собачья шерсть общий букет не улучшает. Ретируюсь со всей возможной поспешностью. Вот умоюсь, приведу себя в божеский вид и тогда... Попробую наладить отношения. Если мне это позволят.

Плети плакучих ив спускаются к самой кромке бассейна, сотворённого некогда то ли природой, то ли искусными руками мастера, понимающего красоту, как она есть на самом деле. Полтора человеческих роста в длину, и чуть меньше в ширину — углубление в земле, дно которого выложено мелкой речной галькой и присыпано сверкающими чёрными песчинками. Глубина? Локтя два, не больше. Да много и не надо: мне же не плавать, а лежать.

Купель наполняется водой от одного из протоков Лавуолы раз в год, по весне. А зимой пересыхает, осаждая на дне всё, что скопилось за долгие месяцы тепла.

Трогаю пальцами воду. Не очень-то горячо, но терпимо, а для месяца Первых Гроз — вообще, сказочная ванна. Складываю снятую одежду рядом со стопкой, взятой на замену, и спускаюсь в маслянисто поблёскивающий бассейн.

Да, тепло. Чёрные вкрапления дна помогают воде нагреваться. Ещё десяток-другой дней, и можно будет свариться. Ох, не приведи Всеблагая Мать, залезать сюда в разгар лета! Но, шутки в сторону: я пришёл не ради развлечения и не для получения удовольствия. Я пришёл за благословением.

Опускаюсь на колени. Набираю в ковш ладоней воду и подношу к губам.

— Здравствуй, госпожа моя.

Река не отвечает, совсем, как Наис. Но мне не нужен этот ответ.

Умываю лицо, три раза черпая из бассейна.

Ложусь, и намокшие волосы становятся похожими на диковинные водоросли, живущие своей, им одним ведомой жизнью. Теперь нужно только ждать, не прося и не надеясь, потому что всё было придумано и продумано давным-давно.

Вода кажется то густой, как сироп, то лёгкой, словно пух, но сегодня я не могу сосредоточиться на привычных ощущениях, потому что всё внутри меня дрожит.

Наис приехала! Этого не может быть, но это есть. Как? Зачем? Для чего? Из-за чего? Или — из-за кого? Неужели, она здесь потому, что... Точно! Наверняка, по городу прошёл слух о пожаре в Приюте. А уж моё участие в нём мог живописать кто угодно, начиная от Олдена и заканчивая Вигером. Интересно, кого она расспрашивала? И кто обманул её, заставив лично выяснять состояние моего здоровья? А может быть... Может быть, она никого не слушала и приехала потому, что... Наис волнуется? Нет, это было бы слишком большим счастьем... Неподъёмным для меня. Но если...

Это же всё меняет! Наконец-то я смогу сказать ей то, что храню в своей груди все эти годы, и Наис меня выслушает. Неужели, моя мечта близка к исполнению?

Жмурюсь от наслаждения.

Только дождусь окончания своего извечного ритуала и...

— Теперь я всё про тебя знаю, Рэйден Ра-Гро.

Голос, полный отчаяния.

— Вот, кого ты любишь на самом деле. Реку свою проклятущую!

Распахиваю глаза.

Хрупкая фигурка в обрамлении ивовых ветвей. Глаза... Больные. Очень больные. И губы... дрожат.

— Нэй...

— Не смей больше искать встреч!

Пытаюсь встать, но меня возвращает обратно льдистое:

— Не ходи за мной!

И зелёный полог снова смыкается. Погребальным саваном.

Лунная излучина, поместье Ра-Гро,

дневная вахта

Сижу, обхватив руками подтянутые к груди колени, и смотрю, как вода тщетно пытается забраться на берег. Выше и ниже по течению шумят перекаты, а здесь, передо мной, насколько хватает взгляда — ровное и быстрое течение. Недовольное тем, какие узкие пределы поставила ему природа. Вырваться бы на свободу и похоронить под сверкающей и такой же гладкой, как полоса стали, гладью всё, что попадётся на пути! Вырваться бы... Хоть на мгновение. Нет, не получится. Ни у тебя, ни у меня. Если только не произойдёт чудо.

Гибкое длинное удилище, задорно свистя, рассекает воздух, расправляя кольца волосяной лески, и весенняя муха, ещё минуту назад вяло ползавшая в траве, совершает свой последний полёт, шмякаясь об воду на расстоянии двадцати шагов от того места, где и находится безжалостный рыбак. Плюх!

Ш-ш-ш-ш-ш... Это шумит река, пытающаяся унести наживку с собой. Напрасно старается: леска выбирается до предела, и уверенные руки начинают вновь сматывать и укладывать на траву упругие кольца.

Отец ловит рыбу. А я... Так, наблюдаю. Больше всего на свете люблю смотреть. Правда, этого слишком мало для проникновения в суть вещей, но я не стремлюсь заткнуть за пояс философов, плетущих изящные кружева теорий. Я просто смотрю. Праздное созерцание повторяющихся действий позволяет успокоиться и найти выход из тупика жизни. Так говорят. Но мне выход всё ещё не виден. Наверное, даже лениться умею плохо.

— Будешь слишком часто хмуриться, появятся морщины, — замечает отец.

— Ну и пусть. Зато буду выглядеть умнее.

— Вообще-то, лоб в складочку — ещё не признак глубокого ума.

Поднимаю взгляд от воды. Нет, не затем, чтобы понять, смеётся мой родитель или говорит серьёзно: настоящая мудрость всегда улыбчива и смешлива. Просто получаю удовольствие, глядя на него. На гибкую фигуру, на переплетения вен под бледной кожей запястий, на сложенную вдвое и немыслимым узлом завязанную косу (а иначе она стелилась бы по земле), на скупые, точные движения.

— Не переживай, сын. Всё наладится.

— Уже не верю.

— А вот это зря, — следует мягкий укор. — Если не будешь верить, потеряется надобность в том, к чему стремишься.