Янтарные глаза леса - Елизавета Дворецкая

– Ты-то что скажешь, ведун? – Варовит обратился к Творяну. – Скажи, что нам делать теперь. Не сбежит у нас холоп?

– Сбежать – не сбежит, – успокоил его Творян. – Я его таким заклятьем опутаю, что от огнища на шаг не отойдет.

Успокоив родичей, Творян прошел в клеть, где устроили чужака. Смеяна уже закончила перевязывать и зашивала крепкой жилкой разрез на его штанах, которые стащила еще с беспамятного и успела кое-как отмыть от засохшей крови. Не очень-то ловко у нее выходило, она хмурилась, ковыряя тонким шильцем дырочки в плотной коже и продергивая кривую иглу из птичьей кости. Ни одна из сестер-рукодельниц за такую работу, конечно, не взялась бы, но не ходить же ему без порток! Человек все-таки, не леший!

Раненый лежал на охапке сена и смотрел вверх, словно все вокруг его совершенно не занимало. Украдкой бросая взгляды на его замкнутое лицо, сглаженные внешние уголки глаз, жесткую складку губ, Смеяна ощущала какую-то радостную дрожь, испуг и любопытство разом.

Войдя, Творян некоторое время наблюдал за ними, а потом принялся разматывать какую-то веревочку.

– Ты это зачем, дядька? – спросила Смеяна, бегло глянув на него поверх шитья. – Вязать его незачем, он не так уж скоро на ноги встанет. И так не убежит.

– Сейчас не убежит, а на ноги встанет скоро! – сказал Творян, пристально глядя на чужака. Тот незаметно напрягся, подобрался. – Вот тогда и сослужит службу мой науз.

– Науз! – воскликнула Смеяна и бросила шитье.

В один миг она вскочила и оказалась возле ведуна. Ее жадно-любопытный взгляд был устремлен на веревочку в руках Творяна, и даже раненый, услышав это слово, не утерпел и слегка повернул голову.

Творян держал не веревочку, а тонкий берестяной ремешок. Легкий и непрочный на вид, он обладал в руках умелого ведуна большой силой.

– Дай посмотреть! – взмолилась Смеяна.

На ее глазах снова происходило чудо: простая полоска березовой коры, той самой, какой покрывают горшки или растапливают печи, наливалась волшебной силой. Что давало эту силу – заговор? Или просто ведун переливал в ремешок часть своей силы?

– Не тронь! – Творян отвел ремешок от ее нетерпеливо протянутых рук. – Это тебе не забавы. Отойди, а не то выгоню.

Досадливо прикусив губу, Смеяна смирилась и отошла в угол. Она знала, что Творян вовсе и не хочет ее выгонять, но для нее снова пришло время молча смотреть. Любая ворожба, даже самая трудная, выходила у Творяна гораздо лучше, если непутевая желтоглазая девка с вечно растрепанными косами находилась поблизости. Умный и наблюдательный ведун давно заметил это, и эту тайну он стремился разгадать не меньше, чем Смеяна, – тайну превращения простого берестяного ремешка в волшебное средство.

Творян подошел к лежащему чужаку, опустился на колени рядом с ним и негромко позвал:

– А ну-ка, человече, погляди-ка на меня!

Тот не хотел поворачивать головы, но в тихом ровном голосе ведуна было столько повелительной силы, что послушался бы даже пень. Медленно раненый повернулся и посмотрел в лицо Творяну. Ведун смотрел прямо ему в глаза, и тот не мог отвести взор. Большие глаза навыкате открылись еще шире, придвинулись ближе, и все вдруг заволоклось туманом. Не стало ни охапки сена, ни потолка и бревенчатых стен клети, ни даже самого Творяна. Только глаза ведуна, темно-карие, с большими черными зрачками, тяжело и страшно смотрели прямо в душу. Зрачки дышали, как два живых источника волшебной силы, то расширялись, то стягивались, неотвратимо затягивали взор.

– Как твое имя? – раздался глухой голос из тумана.

– Байан-А-Тан, – ответил чей-то голос, в котором чужак не мог признать свой собственный.

– Откуда ты родом?

– Из Прямичева.

– Каков твой род?

– Мой род – дружина князя Держимира.

– Кто твоя мать?

– Моя мать – Айбика, дочь Кара-Минле. Из народа куркутэ.

– Отец?

– Не знаю.

Смеяна наблюдала за ними из угла, зажав в кулаке иголку и опустив недошитые штаны на колени. Широко открытые глаза куркутина смотрели в лицо Творяну, голос звучал безучастно. Похоже, он сам не сознавал того, что говорит.

– Князь Держимир прислал вас на Истир? – продолжал расспрашивать Творян.

– Да.

– Зачем? Он велел вам ждать ладьи Прочена?

– Да.

– Он приказал перебить смолятичей?

– Да.

– А роды речевинов над Истиром он не велел трогать?

– Нет.

Творян кивнул. Это он и хотел знать.

– Так слушай меня, Байан-А-Тан из Прямичева, – заговорил он. – Как сосна корнями в земле сидит, с места не сойдет, и вода ее не смоет, и ветер ее не повалит, и медведь ее не обрушит, так и ты возле Ольховиков жить станешь и с места сего не сойдешь! Как река бежит, а от своего истока не убегает, так и ты вокруг огнища ходи, а от огнища не уходи! Как рыба посуху не может ходить, так и тебе нет дороги, кроме угодий Ольховиков! Запираю я слова мои на три замка, завязываю на трижды три узла, и слово мое крепко, вовек нерушимо!

Произнося заговор, Творян обвил берестяной ремешок вокруг тела куркутина под рубахой, завязывая на нем поочередно девять узелков. Теперь тот оказался связан, и науз волшебной силой будет держать его на огнище крепче железной цепи.

– Спи! – велел Творян, окончив заговор.

Он слегка коснулся пальцами лба пленника, и тот мгновенно откинулся на подстилку из сена. Глаза его закрылись, грудь задышала глубоко и ровно. Он спал.

Смеяна смотрела на ворожбу широко открытыми глазами, и во взгляде ее мешались ужас и восторг. Ее восхищала сила ведуна, но участь пленника вызывала жалость. Ей уже мерещился такой же науз на собственном теле. И никогда от него не избавиться, никогда не жить больше своей волей!

Творян поднялся и пошел к двери. На ходу обернувшись к Смеяне, он бросил только одно слово:

– Молчи!

Смеяна ничего не ответила. Этого предупреждения ей не требовалось.

* * *

Так получилось, что нежданно обретенный холоп оказался под началом Смеяны. Своего имени он не говорил, Смеяна тоже молчала о том, что узнала, и его стали звать Грачом. Едва ли кто слышал от него хоть слово, и Ольховики считали, что он вовсе не понимает по-говорлински. Взгляд его из-под полуопущенных век был так угрюм, что с ним старались не встречаться глазами. Несмотря на заверения Творяна, родовичи опасались сглаза, и женщины настаивали на том, чтобы продать пленника. Он так и остался в пустой клети – пускать его в избы, в хлев к коровам или в конюшню к лошадям Варовит боялся. Вел он себя смирно: покорно вертел жернов, пока не мог еще ходить, молча съедал то, что ему давали, потом отворачивался к стене и засыпал.

Смеяна продолжала обновлять ему повязки, обкладывать травами, шептала свои немудреные заговоры, и уже через несколько дней Грач мог ходить почти не хромая. Его стали брать в лес за дровами. Чаще всех с ним ходила Смеяна – она одна его не боялась. Несмотря на все странности чужака, девушка сочувствовала ему – ведь он тоже не имел рода и не знал своего отца. Она старалась обходиться с Грачом поласковее, надеясь, что он привыкнет к ней и разговорится, приберегала для него кусочки побольше, как любимой собаке, подолгу разговаривала с ним, не смущаясь ответным молчанием. И куркутин скоро стал смотреть на нее не так дико, как на других.