Последнее предупреждение - Джеймс Паттерсон

Когда я вернулась на корабль, на палубе меня ждали все семеро ученых. У троих в руках зажаты наведенные на меня бинокли ночного наблюдения. Короткая пробежка, и я торможу на корме. Подхожу к ним. Крылья пока остывают и еще раскрыты.

— Что случилось? — спрашиваю со внезапно сжавшимся от недоброго предчувствия сердцем.

Без меня что-то произошло? Корабль атаковали? Стая? Кто-то заболел? Ранен? Я вроде старалась не выпускать их из виду, но так ушла в мысли о своей мыльной опере, что вполне могла не заметить даже выпрыгнувшего из воды на корабль громадного кита-убийцу.

— Мы просто… смотрели, — спокойно объясняет Поль Карей.

— Я вас спрашиваю, со стаей все в порядке?

— Да ничего не случилось, успокойся. Просто мы никогда не видели, чтобы кто-то летал.

— Еще бы, конечно, не видели.

— А это… приятно? — любопытствует Мелани.

Опять они пристают со своими вопросами. Еще немного и опять нос не в свои дела сунут. Я уже насторожилась и готова ощетиниться, но пока способна ответить им по-человечески:

— Очень. Лучше, чем летать, ничего в жизни нет.

Может, это, конечно, только в нашей жизни. Но мне и думать не приходится, у нас сильно ограниченное поле для сравнения: расти в собачьей конуре, подвергаться кошмарным экспериментам, удирать от погонь, быть атакованными всюду, куда не приткнешься.

— Хотела бы я… — Бриджит остановилась на полуслове и покачала головой.

— Что?

Она сильно смутилась.

— Я зоолог, как Поль. Я здесь изучаю животный мир Южного полюса. Как ученый я ужасно хочу задать тебе сотню вопросов, чтобы понять, что отличает тебя от человека. Но как человек я понимаю, как тяжело тебе будет эти вопросы слышать, не говоря о том, чтобы на них отвечать.

Я прикусила язык, чтоб не нахамить и не сказать ей что-нибудь вроде: «Почему бы тебе не спросить Клыка?»

А она, между тем, продолжает:

— Ты человек, разумный, смелый, глубоко чувствующий. Я не могу спросить птицу, что она чувствует в полете. А тебя могу. Но сам факт того, что ты можешь ответить, проанализировать свои чувства, означает, что мои вопросы будут ужасно бестактны, что я могу причинить ими боль. Так что ты прости меня заранее, а я постараюсь попридержать свое естественнонаучное любопытство.

— Желаю успеха, — усмехается Поль. — Коли ты ученый, любопытство у тебя в крови. Сомневаюсь, что его «попридержать» можно. У таких, как ты, оно все равно прорвется, придерживай его или нет.

Бриджит кивает, но по глазам видно: ей стыдно.

С такими людьми я еще не встречалась. Ученые, с которыми нас до сих пор сводила жизнь, все хотели засадить нас в клетки и понавтыкать в нас иголок. А эти, хотя и нисколько не менее любопытны, чем остальные, — совсем другие. С любопытством у них соседствует уважение к нам, они признают в каждом из нас человека и знают, что у нас, как у каждого, есть своя больная мозоль. По крайней мере, пока… Интересно, как долго это продлится?

— Я пошла в трюм, — коротко бросаю я Бриджит и направляюсь к кормовому трапу. (Заметь, мой внимательный читатель, я уже и словечки морские подцепила: «трап», «корма».)

Едва занеся ногу на первую ступеньку — лестницы здесь, надо сказать, все крутые, а ступеньки узкие, — замечаю, что Клык поджидает меня внизу.

— Что с тобой происходит? Унеслась как ошпаренная…

Он что, думает, я ему все сейчас как на духу выложу? Держи карман шире!

— Подышать захотелось, — я стараюсь протиснуться мимо него. Но он берет меня за обе руки и не дает двинуться с места. Начинать драку неохота. Поэтому я спускаю на тормозах.

— А ну говори, чего ты с ума сходишь, — он наклонился ко мне вплотную и чуть не упирается в меня лбом.

— Кто тебе сказал? Говорю же, ничего не происходит. Отстань от меня, пожалуйста.

Уж кому-кому, а Клыку пора помнить про мое упрямство.

— Макс, если бы ты мне что-нибудь объяснила…

— Что мне тебе объяснять? Про нас? Какое такое «нас», когда ты гоняешься за каждой юбкой?! — идиотка, что я такое опять ему смолола? Глаза у Клыка расширились. Какого хрена я себя выдала! К тому же Бриджит Двайер не носит юбки.

Вырываю от него руки и чувствую, что щеки у меня пылают. Мне тошно, и в голове у меня полная неразбериха. Самое любимое мое состояние.

— Макс, ты не права. — Голос у Клыка низкий и теплый, такой, от которого у меня всегда бегают мурашки. — «Ты и я», «мы», «нас» — это прочно и нерушимо, что бы ты ни думала и ни говорила.

С силой его оттолкнув, протискиваюсь мимо него и стараюсь не побежать в комнату, которую мы делим с Надж и Ангелом.