Звезда негодяя - Лариса Петровичева

Коннору сделалось тоскливо.

– Им нужно было уничтожить все улики по делу Галхаада, – произнес он. – Возможно, в его одежде или украшениях было что-то особенное, то, чего мы не должны были найти и понять.

Взгляд шефа Брауни прояснился, снова стал молодым и цепким. Старый пес встряхнулся и снова был готов к работе.

– Тогда, миледи, полицейский участок в вашем доме – как раз то, что нужно, – сказал шеф. – Потому что готов поставить голову против ночного горшка, они не уймутся.

– Фейери убивают только во время Дикой охоты, – напомнил Коннор. – Или заблудившихся. Миледи не пойдет в лес, я за этим прослежу.

Шеф Брауни усмехнулся.

– Оно так, но я уверен, что у них есть приятели среди людей, – ответил он. – И эти приятели всегда рады выслужиться. Даже не за деньги, а за причастность к великим владыкам. Позволят им узнать, какой смысл в шрамах на пальце, они и рады…

В следующий миг Коннор уже взял шефа за воротник, постаравшись сгрести и часть загривка, и вкрадчиво поинтересовался:

– Мне показалось, или вы на что-то намекаете?

Эмма ахнула. Движение шефа Брауни было быстрым и неуловимым – Коннор вдруг обнаружил, что стоит уже без чужого воротника в руке. Вырваться из захвата следователя – это надо уметь; Коннор невольно почувствовал уважение и напомнил себе, что не надо думать о здешних стражах порядка, как о сельских держимордах.

– Я не намекаю, – негромко произнес шеф Брауни. – Я говорю в открытую, и если хотите поговорить, то давайте поедем отсюда. Много ушей.

Коннор не мог с этим не согласиться.

Когда экипаж двинулся в сторону поместья, то шеф Брауни произнес:

– Ваш отец работал на фейери, я в этом не сомневаюсь. И часть его работы, а возможно, и вся работа – было заботиться о миледи Эмме и дать ей приют.

Шон сидел, поджав ноги, и кажется, превратился в одно большое рыжее ухо – с таким вниманием слушал родителя. Эмма невольно заерзала на сиденье.

– Зачем? – спросила она. Шеф Брауни нахмурился.

– Миледи, вы помните вашего отца?

Эмма побледнела – ух, как она побледнела, словно прямо перед ней распахнулся ад или что-то похуже ада. Коннор осторожно накрыл ее маленькую ледяную руку своей: не бойся, ты здесь не одна.

– Да, помню, – ответила Эмма. – Он умер от драконьего пламени. Мама водила меня на его могилу, – она сделала паузу и возмущенно воскликнула: – У меня был отец!

Коннор понял, куда клонит шеф Брауни, и эта версия, при всей ее экзотичности, показалась ему вполне реальной.

– Но не факт, что господин Эдельстан был вашим настоящим отцом, – произнес шеф Брауни. – Я весь день сегодня думал о том, зачем Галхаад отирался возле поместья, а потом вспомнил, как сам ходил смотреть на Шона. Вон, – он кивнул в сторону сына, который низко опустил голову. – Мать его задурила, было дело, умотала к родителям. Я к тестю, он на меня с ружьем попер. В общем, я полгода к их дому таскался: стою, бывало, за деревом, смотрю, как Шон в саду играет. И на душе как наплевано.

Эмма посмотрела на него с забавной смесью непонимания и гнева, словно шеф Брауни полез немытыми руками туда, куда и смотреть не смел, и Коннор прекрасно ее понимал. Он бы тоже не стерпел намека на то, что его отец не имеет к нему отношения.

– То есть, вы полагаете, что Галхаад был моим отцом? – спросила Эмма, и ее голос задрожал. Коннору показалось, что она готова расплакаться.

Шеф Брауни кивнул. Впереди показались огни поместья, и Коннор подумал, что страшно устал. День выдался долгим.

– Я почти уверен в этом. Он был вынужден скрывать вас, и милорд Клилад дал вам кров именно поэтому. И убили его, возможно, из-за того, что он решил открыть вам правду.

Экипаж свернул на дорожку к поместью – слуга с фонарем вышел открывать ворота и разинул рот, видя гостей. Спустившись на землю, Коннор подал руку Эмме и бросил через плечо:

– Проводите шефа Брауни и офицера Шона в гостевые комнаты. И отправьте кого-нибудь в поселковую лавку за одеждой для них, я все оплачу.

Слуга кивнул и поскакал выполнять. Шеф Брауни угрюмо посмотрел на Коннора и благодарно кивнул.

– Я не хотел обидеть вашего батюшку, не думайте.

– Я понимаю, – произнес Коннор, и Эмма, которая стояла рядом с ним, вдруг всхлипнула.

– Невозможно, – услышал Коннор. – Нет, нет, это невозможно.

И Эмма быстрым шагом кинулась к дому – чтобы никто не увидел, как она плачет.

***

Больше всего Эмма боялась, что Коннор придет в ее комнату и потребует своего. Сейчас одна мысль о том, чтобы лечь с ним в постель, была просто невыносимой.

Ей надо было побыть одной. При мысли о том, что придется кого-то видеть, разговаривать, что-то делать, Эмме становилось холодно.

Она всю жизнь была дочерью Максима Эдельстана. Благородного и достойного человека, известного на весь регион инженера, который любил ее мать. Сколько она рассказывала о нем и с каким теплом и неумирающей любовью говорила! Эмма понимала, что не знает людей – много ли она видела в своем медвежьем углу? – но как можно подделать те чувства и слезы, с которыми мама вспоминала об отце! Это не могло быть неправдой!

Да и что говорить, когда она сама помнила отцовскую любовь? Максим Эдельстан носил ее на шее, часами играл в кукольное чаепитие и читал сотню раз прочитанные сказки с искренним воодушевлением, целовал Эмму на ночь, сидел рядом с ней, когда она болела. Этого было не подделать.

В конце концов, это было лишь предположение шефа Брауни. А он мог и ошибаться. Возможно, Галхаад вел свои дела с Клиладом Осборном, и Эмма не имеет к ним отношения.

Лучше думать так, а не иначе. Ей будет легче.

Да и если бы Эмма была наполовину фейери, то она давно поняла бы это. В ней нет ничего от хозяев земли.

Всхлипнув, Эмма машинально перебрала заготовки для цветов на столе и стала готовиться ко сну. Завтра все будет совсем по-другому.

Если бы фейери хотели ее убить, они давно убили бы. Бояться нечего.

Когда Эмма нырнула под одеяло, в дверь легонько постучали, и, не дожидаясь приглашения, в комнату заглянул Коннор. Увидев его лицо, Эмма почувствовала, как в груди разливается холод.

Он потратил силы, гася пожар в полицейском участке, и пришел к Эмме восстанавливаться. Давно Эмма не чувствовала такого тоскливого опустошения. Для Коннора она вещь, которую он купил по цене отцовского дома – он будет пользоваться этой вещью, сколько потребуется.

Эмма откажется – он возьмет свое силой.

– Как самочувствие? – спросил Коннор, войдя в комнату. Эмма невольно заметила, что в его голосе звучит искреннее волнение, словно он спрашивал о ком-то близком и важном.

– Не знаю, – ответила Эмма, чувствуя, что снова готова расплакаться. – Не каждый день слушаю подозрения, что мой отец мне никто.