Боргильдова битва - Ник Перумов

— Ялмог.

Пронзительно-голубые глаза. Быстрые и резкие движения, ему нелегко выдерживать мерную, торжественную поступь остальной семёрки, он постоянно словно сдерживает себя, чтобы не забежать вперёд. Его меч — прямой и широкий — украшен причудливыми изображениями стремительных существ, напоминающих морских обитателей.

— Ястир, — выдох Лаувейи звучит погребальным рыданием.

На взгляд — самый юный из всех мужчин. Твёрдо очерченные скулы, прямой нос, гордый взгляд. Брови сдвинуты, словно он уже сейчас готов ринуться в бой. Длинные, чуть рыжеватые волосы заплетены на висках в косицы. Узкий клинок, со странными, причудливо загнутыми шипами — таким непонятно даже, как биться.

— Ятана.

Осанистая, широкобёдрая, спокойная. Мягкое округлое лицо, волосы словно львиная грива. Движения плавны и даже чуть ленивы. По лезвию меча змеятся зелёные и золотые извивы.

— Явлата.

Куда стройнее Ятаны, с волосами чернее ночи, спускающимися до самых пят, с блеском крошечных искорок, подобных звёздам, в струящихся локонах. Её клинок оранжево-ал, словно закатное небо.

Семеро.

За ними следуют и другие, их много, несколько десятков. Иных Лаувейя называет по именам — Яртрин, кажущийся самым молодым, даже моложе юной Ялини, он выглядит почти мальчишкой. Мрачный и коренастый Ярдоз, ниже Яртрина на целую голову и выглядящий куда старше, он единственный носит окаймляющую лицо бородку. Сосредоточенный Ялвэн, высокий и стройный, совсем не похожий на воина, с волосами цвета молодого льда. Кажущаяся совсем девчонкой Ялини — стройна, словно речной тростник, в отличие от роскошных ниспадающих причёсок Явлаты и Ятаны, её соломенно-солнечные волосы острижены совсем коротко, чуть ниже ушей. Огромные смарагдовые глаза кажутся слишком большими, губы плотно сжаты в почти белую, бескровную линию. Ястрин, Яллама, Явинд, Ямарра — список продолжается, но Старый Хрофт не слушает. Молодые и совсем юные лица кажутся одинаковыми, неразличимыми. В бою всё это сделается неважным.

Следом за этой когортой — все в белых туниках и золотистых сандалиях, молодые и прекрасные — идут войска. На них владыка Асгарда глядит куда более внимательно.

Идут высокие, стройные, в зелёно-серебристой броне, напоминающие знакомых Старому Хрофту светлых эльфов. В Хьёрварде этот народ держится особняком, и Отец Дружин давно подозревает их в сношениях с Дальними. Правда, до прямой измены они пока что не докатились. За ними — ряды каких-то призраков, прозрачные трепещущие тела, словно сотканные из тумана, поднимаются над бесплотными плечами острия кажущихся столь же призрачными копий.

И ещё идут, низкие и коренастые, похожие на гномов, идут звери, знакомые, полузнакомые и совершенно незнакомые Старому Хрофту. Ряды их ширятся, заполняя неоглядную дорогу; взгляд Отца Дружин скользит по ней, пока она не сливается в тонкий золотой луч, пробивающий облака и исчезающий в неведомых высях.

Хрофт понимает, что этот луч — очень важен, важен настолько, что можно потерять всех эйнхериев, лишь бы добраться до его источника. И одновременно он сознаёт, что всех эйнхериев Валгаллы не хватит на это дело.

Чудовища, люди, нелюди… крылатые, ползающие, бегающие, прыгающие — самые разные. И, чем больше Отец Дружин глядит на кажущееся бесконечным и неисчислимым воинство, тем — как ни странно — становится спокойнее.

Пришельцы ведут с собой армию. Отлично. Значит, собираются сражаться, как положено, как должно. Значит, с ними можно биться и побеждать. Куда хуже вышло бы, пожалуй, будь они в одиночестве, не нуждаясь ни в каких воинствах. С такими врагами, что предводительствуют гордыми полками, Отец Дружин знал, как справляться.

Лаувейя громко, в голос застонала, и видение оборвалось.

— Прости, — Старый Хрофт обнял её за плечи. — Знаю, тебе тяжко было удерживать это; но иначе никак. И теперь я знаю, с кем мы имеем дело.

— В самом деле? — великанша слабо улыбнулась бескровными губами. — Нет, мой Один. Никто не знает, с кем мы имеем дело. Пусть марширующие дружины не введут тебя в заблуждение. Эти сущности — нечто совершенно новое, неведомое. Ни одна хекса не скажет подробнее. Норны отмолчатся тоже. Никто в нашем мире не знает о них ничего. И я сомневаюсь, что даже тебе, владыка Асгарда, удастся проникнуть в их природу. Даже если б ты и не пронзал себе грудь Гунгниром, впервые познавая руны.

— Троллквинна. Не стоит рассуждать о том, чего мы не знаем, не можем или не сумеем. Воин выходит на поле и сражается, не думая, сколько перед ним врагов. Он просто бьётся, пока не упадёт замертво или пока он вместе с братьями по мечу не погонит неприятеля. Вот и сейчас — я не хочу больше слушать, что мы не в силах, не способны или что у нас никогда ничего не получится. Подобного сказано достаточно. Что мне нужно — знания, как их побеждать.

Словно высеченное из мрамора лицо троллквинны не дрогнуло.

— Никто в нашем мире не даст тебе ответа, Отец Богов, — повторила она.

— Посмотрим, — он поднялся и взял копьё наперевес. — Что можешь поведать мне ещё, Лаувейя? Я ведь выполнил твою просьбу.

— Неужто её выполнение оказалось сложнее первого познания рун?

— Оставь, великанша. Я не жалею о сделанном. Ты красива, свободна и неистова в любви. Но у меня есть мир, нуждающийся в защите. Если тебе нечего мне сказать, то…

— Тебе нужны великаны. Великаны Ётунхейма и Муспелля.

Отец Богов медленно сел обратно на крытое мехами ложе.

— Ни один воин не может оказаться лишним на поле брани.

— Уклончивый ответ, великий Один. Нужны тебе великаны или нет?

— Нужны, троллквинна! — взревел Отец Богов. — Нужны! Сколько раз повторять? Что надлежит для этого сделать?!

Хекса улыбнулась, чуть прикусила нижнюю губу жемчужными зубками.

— Я пошлю весть, что великий Один готов сесть за пиршественный стол с лучшими из гримтурсенов.

Владыка Асгарда пожал плечами.

— Я посылал слово мира к инеистым великанам. Они ответили…

— Неважно, что они ответили, — нетерпеливо перебила Лаувейя. — Важно, чтобы ты послал новое приглашение именно сейчас. Созови их на большое празднество. С играми, потешным боем и отличиями для лучших. Великаны — они как дети. Окажи им честь, яви свой лик среди них, без Тора и без его жуткого молота.

— Это легко сделать. И всё? Ничего более?

Лаувейя потупилась.

— Осталось самое трудное, бог Один. Настолько трудное, что справиться тут может только истинный бог.

— Говори же, хекса. Не тяни.

— Объяви потешные бои и сам выйди в круг. Выйди и уступи Груммогу, нынешнему вожаку Ётунхейма. И уступи так, чтобы никто ничего бы не заподозрил. Прими бесчестье, владыка богов. У тебя в ушах станет раздаваться грубый хохот великанов, они будут гоготать, показывая на тебя пальцами. О! О! Чую твой гнев, чую, как он закипает, готовый прорваться! Погоди, Отец Дружин, погоди, заклинаю тебя!