Столица Сибири 2029. Берег Монстров - Андрей Орлов

– Карнаш, что делать? – хрипела Ольга. Она задыхалась, глаза вываливались из орбит. Принимать бой было глупо. Мы бы ликвидировали половину этих особей, но вторая половина ликвидировала бы нас. Дураками они не были – кучей не бежали, рассыпались по дороге… Впереди уже мерцал перекресток с улицей 1905 года, вздыбленные пласты дорожного покрытия, за ними – колодец, в котором мы провели спокойную ночь…

– Бросаю гранату… – выдавил я. – Как брошу, сразу падаем, ползем за эти лохмотья – и в колодец…

Я на бегу отцепил от пояса лимонку, выдернул чеку и швырнул через плечо. Не могла она нанести колоссальный урон – тем более с недолетом. Мы рухнули на всклокоченную проезжую часть, дождались, пока рванет (Молчун уже умчался далеко вперед), а когда пространство в тылу заволокло дымом, поползли за обломки, энергично виляя пятыми точками. Твари рычали, выли, визжали, а мы уже вгрызались в лабиринты вывороченной земли. Этот номер мог и прокатить, взрыв способен дезориентировать любого. Дым еще не рассеялся, а мы уже скатывались в яму, лезли в раскуроченный колодец.

– Молчун, твою мать… – шипел я, делая отчаянные пассы. – Сюда, ко мне…

Пес полз с вытаращенными глазами, отвесив до земли шершавый язык. Я схватил его за шкирку, бросил в яму, повалился сам, едва не отбив себе самое ценное место организма. Я начал надвигать искореженную крышку, но бросил – в тишине такое не сделаешь. Мы съежились в узкой шахте, сидели, стуча зубами. Я приготовил еще одну гранату – пусть только попробуют оказать нам знаки внимания…

– Мамочка, как же страшно… – стучала зубами Ольга. – Я сейчас умру, до чего страшно, Карнаш, миленький…

– Да все в порядке, дорогая, – шептал я. – Реальные полевые условия. Хотела выразиться? – я ухмыльнулся и обнял ее. – Давай, выражайся. Только не тыкай в них пальцем и не кричи, что они лохи.

Лавина с ревом промчалась над головой. Голодные монстры метались, расточая звуки разочарования. Что-то падало, трещало. Часть зараженных побежала дальше, остальные шатались по дороге, запинаясь о «неровности» дорожного покрытия. Мы сидели не дыша. Я до судорог сжимал гранату. Настала тишина. Мы ждали. Да сколько можно ждать? Я прицепил лимонку обратно к поясу, обнял автомат и начал сдвигать крышку люка. Я не шумел. Сдвинул так, чтобы можно было протиснуться, высунул голову и плечи. Вроде тихо. Я сдвинул еще, расширяя лаз. Повернулся на сто восемьдесят градусов.

И кровь отхлынула от щек. Я практически носом уперся в стоптанные, расползшиеся по швам ботинки, заляпанные толстым слоем грязи! Их обладатель не шевелился. Я поднял голову. Очередной разносчик опасной инфекции предстал в своей естественной красе. Мужчина средних лет и, видимо, небогатых умственных дарований. Мешковатые штаны, «модное» пальто из бутика, в котором семеро уже умерли. У него был искривленный сплющенный череп землистого цвета. С подбородка отслаивалась кожа. Кости черепа над щеками невероятно раздулись, выпирали, точно скулы, разрывая кожу. Из-за этих наростов он не видел, что происходит у него под ногами. Возможно, только это нас и спасло. Субъект стоял неподвижно, лишь со скрипом поворачивал голову, сканируя окрестности. Он что-то чувствовал, рваные ноздри совершали возврат но-поступательные движения, вздымалась грудь. Он догадался опустить голову и посмотреть себе под ноги. У мужика были пустые глаза болотного цвета. Я не стал дожидаться, пока в них разгорится страсть, нож уже был в руке – я резким движением перерезал сухожилие на голени. А пока он не опомнился – второе. Чувство боли этим тварям все же ведомо. Ранение, не совместимое с жизнью – он захрипел, рухнул на колени. Отрадно, что не заорал. Я схватил его за шиворот, повалил на бок и вонзил нож в сердце. Как ни крути, а сердце у них по-прежнему важнейший орган, гоняющий зараженную кровь по организму. Тварь издохла, что-то сдавленно проныв. Я выдернул нож и навострил уши. В округе было тихо. Я выполз наружу и осмотрелся. Других претендентов не было. Выжившие зараженные, отчаявшись найти ускользнувшую добычу, брели на улицу 1905 года – мимо «Дома охотника», мимо «молодцеватых» руин небольшого, но современного здания. Они уже не выглядели энергичными монстрами. Какие-то понурые, с опущенными головами, уходили, шаркая ногами. Никто не оборачивался. Примерно двенадцать особей втянулись в узкую улочку и побрели в неизвестном направлении.

Я спустился в шахту, чувствуя, как трясутся поджилки, начал рыться в рюкзаке, горстями запихивал в рот антибиотики.

– Все в порядке? – участливо осведомилась Ольга.

– Все отлично, – ответил я. – Твари уходят. Но по улице 1905 года нам не пройти – разве что в приятной компании. Возвращаемся назад, свернем на Железнодорожную и по ней попадем к вокзалу. И держимся вместе, никаких инициатив. Нечего тут корчить лебедя, рака и щуку…

Нормальные герои часто ходят в обход, но чтобы возвращаться на два квартала назад… Снова площадь Трубникова, обломки стелы, занесенные пылью трупы собак-мутантов, обглоданные кости невезучих автоматчиков… Кто-то хорошо попировал прошедшим вечером. «Своих» собаки не ели. Почему? – я понятия не имел, поскольку не был экспертом в области современных пищевых цепочек. Поставив Ольгу с Молчуном на стреме, я собрал автоматные магазины (в хозяйстве не повредят), тоскливо обозрел растерзанные рюкзаки убиенных – наверняка собаки все сожрали, включая теплые вещи и лекарства. Над улицей Железнодорожной висела низкая пепельная туча. Там все было серо и непроницаемо. Улица довольно широкая – она тянулась между высотками Челюскинского жилмассива и путями железнодорожной станции. И далеко отсюда, в полутора километрах, упиралась в руины плотной привокзальной застройки. Я не забыл, что в этой местности водятся голодные собаки. Червячка они вчера заморили, но это ничего не значило. Мы медленно двинулись вверх по улице, прижимаясь к развалинам жилой высотки. Справа осталось перепаханное метродепо, Бурлинский переезд, ведущий к вагонно-пассажирскому депо. Челюскинский микрорайон, возведенный в начале восьмидесятых, представлял унылое зрелище. Он и раньше-то был не фонтан, а теперь и подавно. Дома валились как картонные, распадаясь на квадратные панели. Кое-где сохранились отдельные этажи, даже целые секции, но сомнительно, что эти части зданий оставались пригодными для проживания. Мы всматривались в пустые глазницы окон, в дыры разбитых подъездов, но нигде не видели даже намека на разумную жизнь.

– Это так грустно, Карнаш… – шептала Ольга, прижимаясь ко мне плечом. – Вторые сутки бродим по городу, а еще ни разу не видели нормального человека. Где они все? Раньше здесь были хоть какие-то люди, были банды, колонии…

– Банды есть и сейчас, уверяю тебя, – ответствовал я. – Просто наши траектории пока не пересеклись. А что касается нормальных людей… то теперь ОНИ – «нормальные»… ну, те, от которых мы только что убежали…

Слева по обочине возникла длинная жилая «кишка». На углу сохранился выцветший номер – «ул. Железнодорожная, 2». Раньше это здание имело девять этажей, а сейчас его логичнее было обозвать строением «переменной этажности». Оно не рухнуло целиком, где-то уцелели нижние этажи, где-то возвышались целые секции. Открывался вид на квартиры «в разрезе» – занесенная пеплом мебель, элементы интерьера и декора, холодильники, телевизоры, стиральные машины. С шестого этажа свешивалась, утвердившись в нижних перекрытиях, чугунная ванна. Неприкаянно болталась лейка душа – сколько лет она уже тут болталась? В голове возникла интересная мысль: если нам приспичило в Академгородок, то почему не сделать это по рельсам? Зачем тащиться через центр, если существует железная дорога? Мысль еще осваивалась в голове, а мы уже вступали в коридор между руинами Железнодорожного суда и областного УВД на транспорте. Проход был узким, пришлось выстроиться в колонну. Молчун волокся позади нас, помахивая хвостом. В этот момент все и случилось.