Гость внутри - Алексей Гравицкий

– Бывает, – усмехнулась актриса прозрачной темноте. – Бывает. И часто. Всегда.

– Молчи! – резко оборвал ее Леша.

Тишина замерла в комнате такая, что даже тени притаились по углам, перестали бегать по потолку.

– Ты не пробовал писать? – спросила в темноту Наталья.

– Нет, – глухо отозвался Беляев.

– Попробуй, у тебя получится.

– Смеешься? – Леша и сам усмехнулся, но как-то вяло, с горечью. – Я не могу писать. Никогда ничего не смогу сотворить. Я слишком низко опустился. Кто я? Что я? Я не видел собственных родителей четыре года. Не видел и не слышал. Я не знаю, что с ними. Живы ли? У отца было слабое сердце. Я никого не интересую, и никто не интересует меня. Я не живу – существую. Чем я существую? Торгую отравой. Не просто отравой – чужой смертью. Если бы четыре года назад мне сказали, во что я превращусь, не поверил бы, в морду дал за наглую клевету. А теперь… Да меня даже не колышет, что оскотинился. Что опустился. Что наркотой торгую. Что сплю за деньги. Со мной спят, как с проституткой. Мне платят за мой член.

– Не все, – заметила Наталья.

– Кто исключение? Может, ты? Ты платишь мне за что?

– Ну-у-у…

– Му-у-у, – передразнил Алексей. – Можешь выполнить одну просьбу?

– Какую?

– Не плати мне больше никогда, – попросил Беляев. – Никогда-никогда не давай мне больше денег.

– А жить ты на что будешь? – грустно усмехнулась Наталья.

– Разберусь. В конце концов, я торгую наркотиками. Люди платят некоторые деньги за собственное медленное умирание.

– Леш, не дури. Ты привык к хорошей жизни. От нее так просто не отказываются.

– Значит, ты не выполнишь мою просьбу?

– Нет.

Беляев встал с постели и поднял с пола штаны. Начал одеваться.

– Ты куда? – Голос актрисы, будто обратилась к собственному дворецкому.

– Прости, – отозвался Леша. – Меня что-то понесло на всякую лирическую чушь. Захотелось чего-то человеческого. Расклеился. Откуда у нас с тобой человеческое в общепринятом понимании? Над нами слишком хорошо поработали пьяные подростки. Прилепили кому член, кому сиськи. Дырок понаковыряли. Расписали похабными надписями. Мы сильно испортились. Я пойду. А то что-то холодно мне. Надо согреться.

– В баре коньяк хороший есть, – обронила актриса. – И еще много чего. Могу Лариске позвонить.

– Зачем?

– Горячая девушка, – объяснила актриса. – И прекрасна, как Москва. На севере – Крылатские холмы, на юге – глубокое метро.

– Ну ее в задницу, москвичку эту.

– Можно и в задницу, – согласилась Наталья. – Я звоню, а ты коньячку пока дерябни.

– Нет, – отмахнулся Лешка. – Я пойду. Прости. Я погорячился. Глупостей наговорил.

Он вышел, тихо, но решительно хлопнул дверью. Внизу запахнул куртку – холодно, намотал шарф и прошел до угла с Невским. Там Алексей нашел кабачок, один из немногих, что работает круглые сутки. Внутри было тихо и пусто. У бара наигрывала какая-то попса. Беляев свистнул официанта, заказал сигарет и водки. Потом подумал и попросил пачку салфеток. Через несколько часов от сигарет и водки остались лишь пустая бутылка и смятая пачка. Зато салфетки испещрили каракули, складывающиеся в сказку про двух снеговиков.

Беляев перечитал написанное, усмехнулся, сложил салфетки в пепельницу и запалил. Мягкая бумага вспыхнула, взвилась шматками легкого пепла. Осела в пепельнице уже чем-то противно-серым.

«Рожденный ползать летать не может, – тускло промелькнуло в тяжелой голове. – К тому же все эти ручейки, журчание, солнце – это смерть. Ничего романтического».

Наутро не было ничего, кроме похмелья. Память постаралась и стерла все без остатка. А может быть, сам Алексей помог ей в этом деле…