Урусут - Дмитрий Рыков

Однажды его разбудил ужасный вопль. Пока он вставал со своего ложа – то есть полз наружу – в яму c бешеным ревом спрыгнул татарин, которому показалось, что пленник сбежал.

– Да тут я, тут, не ори, бесовское отродье! – успокоил его Олежка.

Тот долго тряс мальчугана за колодку, даже хотел ударить, но плотницкий сын выставил край той же колодки, подперев ее снизу ладонью, и бесермен лишь хряпнул кулаком по самой деревяшке.

Ругаясь, начал его выталкивать наверх, толкая снизу в зад. Только юный ратник высунул наружу голову, зажмурившись от яркого света, как его, схватив за руки, вынули из ямы и быстро связали. Закончив, потащили меж юрт и допетляли, наконец, до самой большой. У входа с копьями стояли два здоровых ордынца.

Внутрь затолкнули чуть ли пинком, так, что он упал на мягкий расписной ковер. Сразу отодвинулся, прислонился спиной к стенке.

Поджав под себя ноги, почти в одинаковых позах сидели – слева смуглый старик с узкой седой бородой и в островерхом головном уборе, чудном расписном зипуне с желтой вязью и синих широченных штанах, чуть дальше – два татарина, одного из которых он видел в Земках, в центре, видимо, самый главный. На нем красовалась оранжевая шапка с белыми перьями цапли, а по рассказам Андрея он знал, что это отличительный знак рода хана Чагониза. Справа же с клобуковской саблей на боку сидел личный враг – тот самый бесермен, кого уберегла лишь кривизна восточного засапожника.

Старший что-то пролаял, и старик почти на чистом русском произнес:

– Перед огланом нужно встать на колени, раб!

– Не хочу, – ответил древоделя. – И не раб я тебе.

Седобородый перевел, тот, которого назвали «огланом», зашелся в истеричном крике, а потом вдруг рассмеялся, прочие захихикали тоже. Олег переводил взгляд с одного на другого, думая, у кого сподручнее выхватить клинок. Со связанными руками и в колодке особенно не помашешь, но успеть воткнуть в кого-либо лезвие можно.

Но далее разговор потек плавно.

– Безумный, ты мог умереть обычной смертью, а теперь будешь подыхать тяжело, мучительно и долго! – заорал Илыгмыш, но вдруг внимательно присмотрелся к мальчишке и вдруг произнес: – Знаете, а мне его смелость по нраву. Может, пускай перед гибелью с кем-нибудь сразится? Мне хочется посмотреть на его умение.

– Да, да! – заверещали остальные.

– Глупец, ты и вправду не боишься расстаться с жизнью? – спросил оглан.

Старик старательно и четко переводил, за всеми поспевая вовремя.

– Царство небесное ждет мучеников.

– О, как же от тебя воняет!

– Не думаю, что от меня должно пахнуть цветами после недели в зиндане. Не ты ли приказал посадить меня туда?

– Я.

– Ну вот. От вас тоже не благоухает. Насколько я знаю, бесермены даже своих котлов после варки еды не моют. А про баню вам вообще неизвестно.

– Почему ты называешь нас «бесермены»? Мы – монголы.

– А что, есть разница?

– Есть, – сказал толмач. – Они не праведные, они не мусульмане.

– Да, – кивнул Туглай, – мы поклоняемся Великому Духу Неба – Тэнгеру. Но мы снисходительно относимся к другим верам. Это вон Фаттах, – показал он араба, – ходит, грозит карами каждому, кто не склонится перед его Аллахом.

Когда длиннобородый переводил это, его передернуло.

– Они еще не знают истины, – добавил он от себя.

– А что такое истина? – усмехнулся Олег.

– Эй, о чем вы говорите? – нахмурился Илыгмыш.

– Об истине, – повернулся к нему араб.

– Мальчишка имеет представление о таких сложных вещах? Эй, волчонок, что такое истина?

– Слово Божье. Оно дано человеку в Евангелие.

– Как будто ты мог прочитать его, – заметил Наиль.

– Читал, и не раз.

– Ты умеешь читать? – встрепенулся оглан.

– А что тут такого? И читать, и писать. На славянском и греческом.

Илыгмыш посмотрел на соратников.

– Я не буду убивать урусута. Хотя это точно не человек. Несчастный! – обратился он к древоделе. – Кто научил тебя так сражаться?

– Наш воевода. Хозяин этого клинка, – показал подбородком Олег на красавицу-саблю.

– Теперь я его хозяин, – выпятил грудь сотник.

– Ненадолго. Я тебя убью и заберу его обратно.

Ордынцы хором захохотали.

– Смелый боец, – утвердительно произнес повелитель.

– Я же говорил – настоящий баатур, – подтвердил арактырец.

– На, ешь! – чингизид кинул плотницкому сыну баранью грудинку. Кусок мяса шмякнулся под ноги.

– Я тебе, что, пес? Как я со связанными руками буду эту кость грызть?

– А ты, что, не настолько голоден, чтобы грызть с земли кость?

Олежке хватило ума не рассказывать о лекаре с внучкой.

– Даже если бы я провел в пустыне сорок дней и ночей, я все равно не стал бы жрать перед ордынцами с пола, ползая на коленях. Сам жри! – и отпихнул баранину ногой.

– Ты что! – зашипел Фаттах. – Нельзя отвергать дар оглана!

– Пускай, – усмехнулся Илыгмыш. – Мальчишка торопится в свой рай. Эй, юнец! Если я прикажу снять колодку и развязать веревки, ты не будешь на нас бросаться, пытаясь укусить?

– Не знаю, – честно ответил юный ратник.

– Урусуты, – дал совет араб, – всегда исполняют клятвы, если в подтверждение их целуют крест.

– Хорошо. Будешь целовать крест, что не попытаешься нас убить?

Плотницкий сын подумал и кивнул.

– Ладно. Сегодня – не попытаюсь. Насчет завтрашнего дня никаких клятв не дам.

Оглан засмеялся и хлопнул себя по ляжке.

– Наиль, позови кого-нибудь – пусть освободят наглеца от колодки и веревок.

Нукер выбежал из юрта.

– Думаю, – зевнул чингизид, – что мой предок не для того пронес девятибунчужное знамя через полмира, чтобы я смотрел, как спорят мусульманин с христианином. Но вы продолжайте – а то мне скучно.