Хочешь выжить – стреляй первым - Виктор Тюрин

— Всего тебе, друг.

Перед лавкой цирюльника стояла плотная группа из шести мужчин, которые что-то оживленно обсуждали, но как только увидели меня, идущего с мальчиком, голоса сразу затихли. Мужчины стали тут же пожимать друг другу руки и прощаться. Сразу стало ясно, что разговор шел о событиях вчерашнего вечера, а значит, обо мне. Тим был уже в курсе того, кто вчера дал подзаработать гробовщику и врачу, и теперь купался в лучах славы человека, который был его другом. Он был горд и даже тщеславен, пусть даже не сознавал этого. Шел, выпрямившись, расправив плечи. Тючок со своей новой одеждой, он уже не прижимал к груди, а нес в одной руке. Глаза его сияли. Я его понимал. После стольких лет унижений он внезапно оказался в центре внимания. Нас прямо ели глазами, позволяя себе перешептываться только у нас за спиной. Сейчас, в эти минуты, мы были фигурами первой величины, в этом маленьком городке. Это выглядело смешно, но так оно было для меня, но не для Тима. Он все лишь был маленьким мальчиком и понимал происходящее, как человек своего времени, только вместо настороженности и страха он испытывал нечто похожее на счастье. Сравнивая лицо мальчика с любопытно — настороженными взглядами обывателей, мои мысли заработали в том же направлении, что и те, посетившие меня прошлой ночью.

"Иду по улице городка. Самый настоящий убийца. Убивший на глазах десятка свидетелей двух человек. Теперь еще весь город об этом знает, и что же? Никто не сидит, закрывшись дома, с оружием в руках. Просто смотрят издали, с испугом и любопытством. В глазах нет ни отвращения, ни ненависти. И этот паренек. Идет рядом с убийцей и сияет. Все в порядке вещей. Мне странно, а им нет. Знали бы они, о чем я сейчас думаю… Ага, вот и вывеска, мимо которой я вчера проезжал".

Вывеска над входом парикмахерской гласила: "Бритье и ванна — 50 центов". Я только хотел переступить порог, как услышал за спиной негромкий людской гомон. Рука метнулась к револьверу одновременно с крутым разворотом тела, но, увидев причину шума, я снова расслабился. Шум толпы касался меня, но только косвенно.

Посередине улицы медленно катился катафалк, запряженный двумя лошадьми. Народ, который только что глазел на нас из окон и проемов дверей, тут же высыпал на улицу. Стоя на пороге, я быстро скользнул глазами по лицам, толпившихся по обеим сторонам улицы, людей. Они наслаждались происходящим, ничуть не стесняясь своего любопытства, перешептываясь, а то и высказываясь вслух по поводу похорон и покойников. Гробовщик оказавшийся в центре внимания, то и дело раскланивался по сторонам, прикладывал пальцы к своему черному высокому цилиндру.

— Мэм! Сэр! — неслось во все стороны с катафалка.

В город пришло Событие. Оторванные от родины, приехавшие сюда со всех сторон света, эти люди ничего не знали, кроме работы. Они ковали свое будущее с утра до вечера. Шесть дней в неделю. А в воскресенье — церковь и пирог с начинкой. Изо дня в день, из недели в неделю, из года в год, все повторялось снова и снова. И вот происходит Событие, которое навсегда останется в истории их города, о котором можно будет рассказывать приезжим и друг другу в длинные, зимние вечера.

Только теперь я рассмотрел, что многие из жителей вырядились как на праздник. Их оживленные и довольные лица только что не светились от счастья. Можно было подумать, что на их городок уже пал отсвет славы городов, где совершали свои подвиги, известные всему Дикому Западу шерифы, ганфайтеры и бандиты.

Решив, что с меня хватит этого убогого зрелища, я втащил Тима в цирюльню, не дав полюбоваться зрелищем проезжающего катафалка не только ему, но и местному парикмахеру. В лавке стоял запах лавровишневой воды и свежего мыла. Местный мастер расчески растерянно бросал взгляды то на меня, то на мальчика, не зная, как к нам относиться.

— Э, мистер… Что будем…

— Ванна. Стрижка. Для него. Потом все тоже для меня. И еще бритье.

Цирюльник натянуто улыбнулся. Мое выражение лица, видно, не располагало к обычным вольностям, которые он позволял со своими обычными клиентами.

— Да, сэр. Пять минут, сэр. — Тут он обернулся вглубь помещения, отгороженного большой цветастой ширмой и крикнул. — Сара! Джентльмены желают принять ванну!

Из-за ширмы выглянуло простоватое, на мой взгляд, женское лицо. — Пять минут, Кент! Пять минут! Она уже наполовину налита! Пусть господа немного подождут!

Я догадывался, что меня ожидает. Это счастье я уже испытал перед выпиской из больнички города Данвилля. Дубовое корыто, которое они называли ванной. В нем перемылось, наверно, полгородка, не считая всех приезжих и заезжих. Но другого выхода не было. Или быть сравнительно чистым. Или…

— Тим. Искупаешься — переоденься. Старые тряпки выкинь.

— Хорошо, Джек. Только дожидаться я тебя не буду, зайду на кладбище. С мамой попрощаюсь.

— Хорошо. Я там тебя найду.

Я слушал рассказы Тима о его трудной и безрадостной жизни, после смерти матери. О людях — жителях городка. О лошадях. Он был их фанатом. Даже когда он рассказывал о жителях городка, то постоянно сбивался и принимался описывать лошадь этого человека. Какой у нее нрав, что она любит. Парень, похоже, их любил, больше чем людей. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Люди, здесь, на Западе, в своем большинстве были грубы и жестоки. Тяжелые условия, неустроенная жизнь, оружие в свободном обращении. Дикие пьянки, драки, поножовщина и стрельба. Надо же, как-то выпустить пар после тяжелых трудовых будней, а если подвернется бездомный малыш, он тоже сгодиться. Его можно обругать, дать пинка, а то и затрещину.

Не успели мы проехать и пятнадцати миль за разговором, как увидели впереди громадное облако пыли, вздымающееся вверх за спиной десятка ковбоев, несущихся во весь опор. Мы тут же свернули немного в сторону, чтобы не попасть в пыльное облако. Мчащийся впереди здоровенный ковбой с красным лицом и пшеничными усами, скользнув по нам взглядом, крикнул за спину: — Том! Разберись! Потом догоните!

От группы тут же отделились и свернули в нашу сторону два ковбоя. Остановившись в пяти метрах, они принялись пристально разглядывать нас, а я в свою очередь — их. Оббежав глазами обоих на предмет оружия и кроме револьверов, никакого оружия у них не заметил. Правда, с луки каждого седла свисало лассо. Ковбой постарше, худой и жилистый, с жестким лицом, в свою очередь также быстро и цепко пробежал глазами по моей фигуре, после чего остановил взгляд на моем лице. Несколько секунд оценивающе и пристально вглядывался в меня, затем мельком бросил взгляд на мальчишку, после чего снова принялся разглядывать меня. Очевидно, он уже успел составить обо мне свое мнение, которое, похоже, оказалось не в мою пользу, так как его взгляд изменился, стал наглым, давящим, старающимся запугать.

"Наверно, один из наемных стрелков, которых нанял для войны… Скофилд".

Только когда я выдержал его взгляд, он резко бросил: — Ты кто?

— Конь в пальто! А ты кто?

Пока он переваривал мой ответ, в разговор вмешался второй ковбой, молоденький парнишка, лет восемнадцати: — Этого мальчишку я знаю. Он на конюшне работает. Слушай, Том, наверно, это он украл у меня два доллара в позапрошлую субботу! Точно он, змееныш! Смотри, как хорошо одет! Небось, на уворованные денежки!