Сага о Рунном Посохе - Майкл Муркок

— Пойдемте, — предложил им мальчик. — Я покажу вам немножко истории.

И он повел их за собой по тихим улицам, где люди гостеприимно и серьезно приветствовали их.

Город по-прежнему был наполнен сиянием, источник которого было невозможно установить. Если у него и был свой цвет, то это была та поразительная белизна, которой наделены некоторые самоцветы, но поскольку белый цвет всегда содержит в себе остальные цвета, точно так же они перемешивались и в этом городе. Город процветал, он был счастлив, в нем царил мир. Здесь жили семьи, трудились художники и ремесленники, писали книги творцы. Это было самое важное. Не было и речи о какой-то насильственной гармонии, фальшивом спокойствии людей, которые отказывают в удовольствиях своему телу, а разуму — в упражнениях. Это был Танелорн.

Подлинный Танелорн, служивший образцом множеству иных Танелорнов.

— Мы сейчас в самом центре, — промолвил мальчик. — В центре неподвижной, непоколебимой Вселенной.

— И каким же богам поклоняются здесь? — небрежно спросил Брут Лашмарский.

— Здесь нет богов, — ответил мальчик. — Они не нужны.

— Не поэтому ли считается, что сами боги ненавидят Танелорн?

Хоукмун отступил на шаг, чтобы дать дорогу древней старухе.

— Возможно, и так, — подтвердил мальчик. — Ибо гордецы не выносят, когда им не уделяют внимания. Но гордость Танелорна — это нечто совсем иное, и ее не заметишь с первого взгляда.

Он провел их под высокими башнями, под легкими и изящными крепостными стенами, через парки, где дети наслаждались веселыми играми…

— Так здесь тоже играют в войну? — изумился Джон ап-Райс. — Даже здесь?

— Именно так дети должны получать воспитание, — пояснил Дженемайя Коналиас. — И если их воспитывать правильно, то когда они станут взрослыми, им больше не захочется воевать.

— Но боги тоже играют в войну, — промолвил Оладан.

— Это потому, что боги еще тоже дети, — сказал мальчик.

В глазах у Орланда Фанка стояли слезы, заметил Хоукмун. Он плакал, но вид у него при этом был радостный.

Они вышли на открытое пространство. То, что они увидели здесь, больше всего походило на амфитеатр, три ряда ступеней которого были заполнены изваяниями в человеческий рост. Статуи такого же белого цвета, что и сам город, излучали какое-то сияние, и в них словно бы медленно пульсировала жизнь. Первый и второй ряд занимали воины. В третьем были скульптуры женщин. Похоже, там были тысячи фигур, столпившихся в круг под неподвижным солнцем. Здесь оно было таким же красным, как и на острове. Но это был цвет зрелого плода, висящего в знойном бледно-голубом небе. Казалось, в этом месте царит вечер, который никогда не сменялся ночью.

— Взгляните, — сказал им мальчик. — Хоукмун, Эрекозе, видите — это вы.

Мальчик указал на первый ряд статуй, и в руке его Хоукмун внезапно заметил Рунный Посох, и лишь сейчас осознал, что руны, высеченные на нем, были те же самые, что и на мече Элрика. На черном мече, чье имя Бурезов.

— Всмотритесь в их лица, — предложил мальчик. — Взгляните на них. Хоукмун, и вы, Эрекозе, смотрите, Вечные Воители.

Среди статуй Хоукмун увидел множество знакомых лиц. Он увидел там Корума, и увидел Элрика, и услышал бормотание Эре-козе:

— Джон Дейкер, Урлик Скарсол, Асквиноль, Обек, Арфлейн, Валадек… Все они здесь. Все, кроме Эрекозе.

— И Хоукмуна, — сказал Хоукмун. Орланд Фанк воскликнул:

— Но в их рядах есть пустоты. Почему?

— Они тоже будут заполнены, — пояснил мальчик. Хоукмун содрогнулся.

— Все инкарнации Вечного Воителя, — промолвил Орланд Фанк. — Их товарищи, их жены и мужья, все в одном месте. Но мы, зачем мы здесь, Дженемайя?

— Потому что нас призвал Рунный Посох.

— Я больше не служу ему, — выкрикнул Хоукмун. — Он принес мне слишком много боли.

— Вам и нет нужды ему больше служить, разве что в одном-единственном смысле, — мягко промолвил мальчик. — Это он служит вам. Вы призвали его.

— А я говорю, что я этого не делал.

— А я говорю вам, что в сердце своем вы воззвали к нему. Вы отыскали врата в Танелорн, вы открыли их и позволили мне прийти к вам.

— Проклятье! Вот худшая мистическая болтовня, что мне доводилось слышать, — ощетинился Эмшон д'Аризо и сделал вид, будто хочет от них уйти.