Хаос времён года - Эль Косимано

– Джек? – громко зову я, направляя свою магию к корням окружающих виллу деревьев, но не чувствую боли – ничего не горит.

Вытирая мокрые руки о халат, я подкрадываюсь к окну и делаю глубокий вдох. В дыме не ощущается привкуса магии. Я уверена, что запах принадлежит не Осени. Может быть, даже не человеку. Во всяком случае, едкий запах сигарет из леса не долетает.

Снимаю халат и кладу его на высокий табурет. Когда я открываю дверь, по вилле эхом разносится еще один щелчок, и в коридоре гаснет свет. Я напрягаюсь от очередного щелчка, погрузившего во мрак сначала тренажерный зал, а затем и соседствующую с ним игровую комнату…

Мой разум устремляется к корню.

– Джек? – Я с опаской выхожу из студии, чуть не спотыкаясь обо что-то на полу.

И ахаю от неожиданности.

Во мраке мерцает белая свеча-таблетка, а рядом с ней на сложенном листе бумаги лежит лилия – одна-единственная идеальная лилия.

Я наклоняюсь, чтобы поднять то и другое. Прижимая цветок к груди, выглядываю в коридор, но там никого нет. Я разворачиваю записку, поднося ее к свече, и читаю:

«Давай сбежим сегодня вечером.

Никаких передатчиков или сотовых телефонов.

Только ты и я, вне сети…»

Дорожка из горящих белых свечей ведет на веранду. Я подкрадываюсь к краю площадки второго этажа и перегибаюсь через перила. На темном дворе внизу Джек жжет костер, весело потрескивающий в круге тщательно уложенных камней. На траве расстелено одеяло для пикника и лежит коробка жирной пиццы с пепперони, запах которой чувствуется даже отсюда, рядом – пакет зефирок и две запотевшие бутылки пива.

Лицо Джека светится в мягком оранжевом свете, и мое сердце трепещет, когда он улыбается мне.

С лилией в руке я спешу вдоль мерцающей дорожки из свечей, шлепая босыми ступнями по ступеням изгибающейся лестницы, и через открытые двери патио выхожу во внутренний двор. Здесь свечей еще больше, они выглядывают из прохладной травы вокруг залитого лунным светом бассейна, отмечая путь к костру Джека.

Ночь пахнет цветами джакаранды и огненного дерева^[5], расцвечивающих сад буйством ярко-оранжевых красок. Я переплетаю наши с Джеком пальцы, а он убирает выбившуюся прядь волос с моего лица.

– С годовщиной.

– Это потрясающе, – шепчу я, обнимая его за талию.

– Это ты потрясающая. – Он берет лилию и закладывает ее мне за ухо, поглаживая большим пальцем по моей щеке и широко улыбаясь. – И ты вся в краске, – смеется он, стирая пятно.

Покраснев, я провожу по лицу тыльной стороной ладони.

– По-твоему, я не готова для нашего свидания? В таком случае могу сходить привести себя в порядок, – говорю я, вырываясь из его рук.

– Не смей. – Обхватив меня за талию, он притягивает меня к себе.

Запрокинув голову, я смотрю на звезды. На фоне темнеющей за нашими спинами виллы они кажутся ярче, чем обычно, и от их вида у меня перехватывает дыхание. Как в ту ночь, когда мы лежали бок о бок на спальном мешке Джека на горном склоне в Теннесси. Джек тоже глядит вверх, лениво вырисовывая круги у меня на пояснице, и мне становится интересно, вспоминает ли он ту же ночь, что и я.

– Вне сети, значит?

На сердце становится тепло от осознания того, сколько усилий и фантазии он приложил, чтобы сделать мне этот сюрприз. Мы застряли здесь до тех пор, пока Лайон не отменит запрет на поездки, но каким-то образом Джеку удалось превратить наш двор в волшебное тайное место, укрытие от внешнего мира.

– Куда бы ты отправилась, если бы могла поехать куда угодно, Флёр? – Его улыбка мягкая и уязвимая – такой же он одаривал меня на судне, когда мы спасались бегством из Лондона.

– В любое место?

– Да. – Тогда он сказал мне то же самое. Пообещал, что мы сможем поехать куда угодно.

Закрыв глаза, я мысленно возвращаюсь к холсту в студии, выводя испачканными краской ногтями фигуры на его груди.

– Тогда я выбрала бы пруд у хижины твоего дедушки. – В ту прекрасную волшебную ночь мы были беззаботны и счастливы. Находились в гармонии с собой. – Я хочу вернуться туда, – продолжаю я, с болью осознавая, насколько сильно это желание.

– На пруд, значит. – Его улыбка гаснет. – Не в Амстердам и не в Чили? Или, возможно, в Канаду? – тихо спрашивает он. – Если бы я мог отвезти тебя куда угодно – в любую точку мира, – ты бы предпочла отправиться именно туда?

Джек вдруг отстраняется, и мои руки соскальзывают с его груди. Тут до меня запоздало доходит, как он, вероятно, воспринял мои слова. Словно я хочу вернуться туда, чтобы быть с человеком, которым он был раньше.

– Та ночь… она была потрясающей, – поспешно поясняю я, изо всех сил пытаясь выразить словами, что тогда ощущала. Какие чувства испытала благодаря ему. – И тот поцелуй…

Полено в костре трещит, выстреливая вверх сноп искр, и Джек поправляет его палкой. Он качает головой, но, как я понимаю, не потому, что сердится. Он просто размышляет.

– Окажись мы сейчас в той хижине, все было бы по-другому. Я не могу… – В его глазах отражается пламя. Когда он, наконец, смотрит на меня, я читаю в них и сожаление тоже. – Ночи будут холодными, а я не смогу согреть тебя, просто держа за руку. Не сумею заморозить пруд, чтобы покататься с тобой на коньках, или сделать так, чтобы пошел снег, или…

Я беру у него палку. Он поворачивается ко мне, но я прижимаю палец к его губам.

– Мне не нужно, чтобы ты катался со мной на коньках, Джек.

Я обвожу очертание его верхней губы, затем нижней, дивясь их мягкости и форме, и тут он все же открывает рот.

– Что же тебе нужно? – спрашивает он.

– Мне нужны мы. Только мы, – отвечаю я приглушенным голосом. – Ты и я.

Он улыбается, омывая мой палец своим теплым дыханием.

– И все на этом?

Я вздергиваю бровь.

– А еще, возможно, я хочу несколько сморов^[6].

Хрипло смеясь, Джек подводит меня к одеялу, садится сам и притягивает меня к себе. Привалившись к его плечу, я отрываю треугольничек пиццы и предлагаю ему откусить, пока он насаживает зефирки на шампур и принимается медленно, стараясь не сжечь, поджаривать их. Мыслями он бродит где-то далеко, рассеянно потягивая пиво.