Осколки под стеклом - Евгения Мелемина

До сих пор не верилось. Иногда казалось — вот-вот проснется, и…

Мысль стала навязчивой. Игорек остановился и закатал рукав своей куртки. На предплечье еще алели свежие царапины, оставленные ногтями Юльки. Их он и накрыл пальцами, прикрыл глаза и глубоко вдохнул.

Что-то должно случиться. Повеять жаром должно, жаром алой пустыни…

— Молодой человек, — укоризненно сказала ему женщина в кожаной куртке.

— Извините. — Игорек свернул с тропинки и остановился под голокожей осинкой, замкнутой в низенький заборчик.

Еще раз. Жар пустыни, красный песок, льющийся сквозь пальцы…

Игорек открыл глаза. Мимо, скалясь, пробежал желтый лохматый пес.

Царапины так и алели на белой тонкой руке.

Ощущение было такое, словно в найденной увесистой пачке долларов внутри оказалась резаная бумага. Игорек выбрался обратно на дорожку на подкашивающихся ногах.

— Мне нужно такси, — пробормотал он. — Мне нужно такси. Мне нужно домой. На такси, черт!

Мимо скользили равнодушные и разноцветные, словно тела рыб, автомобили, среди которых не было ни одного знакомого.

— Да что же это такое…

Кажется, или людей на улицах стало меньше? Игорек на минуту забыл о своих переживаниях и присмотрелся к утренним лицам прохожих — все сосредоточенные, все угрюмые. Их стало меньше. Ощутимо меньше.

Подкатил полупустой трамвай, и Игорек забрался в него, заплатив на входе несколько монет. Прислонившись лбом к холодному туманному стеклу, отключился, словно рубильник повернули, — и пришел в себя рывком, у синего шатра остановки.

Мимо снова текла серая река — прохожие прятали лица в воротники, отводили глаза.

Люди в комбинезонах шагали медленно, нестройно. Потускневшие щиты все так же сдерживали медленное течение, словно заковывали в гранитные парапеты мутную городскую воду.

Игорек остановился.

Сектор сокращаемых, так это называется? Отрезанный от яблока подгнивший кусочек.

Охрана быстро поймала его в прицел внимательных глаз, и Игорек шагнул было в сторону, стараясь не привлекать внимание, как вдруг увидел — от желтой стены ближайшего дома метнулась навстречу реке маленькая фигурка, странно и уродливо раздутая в боках и животе. Словно камнями набитая.

Щиты отреагировали моментально. Черные каски сдвинулись и развернулись в цепь, похожие на пузыри на кипящей поверхности смолы.

Странная фигурка быстрым решительным шагом ринулась вперед — щиты еще не понимали происходящего. А Игорек понял, почувствовав боль отчаяния, остроту ненависти и жжение страшного желания мести.

— Бегите! — выкрикнул он, а сам почему-то кинулся наперерез, сквозь линзу помутившегося от слез зрения различая медленное движение поднятой руки. Увидел и кривую блуждающую улыбку на сероватом мокром лице.

Река дрогнула и покатила на проезжую часть, взвыли предупреждающие сигналы, кто-то завизжал тонким истеричным голосом, смятые в кровавую пену серые комбинезоны падали на дорогу и больше не поднимались, а на них напирали все новые и новые машины, сбиваясь в пеструю стаю.

Времени на них у Игорька не было — он единственный понимал, что сейчас произойдет, и знал, что может остановить, но не успел.

Сначала вздулось оранжевым, потом подернулось черной дымной каймой, и только потом Игорек услышал звук рвущихся мышц и хруст ломающихся костей, перекрывший грохот взрыва.

— Господи… — сказал он, лежа ничком на ледяной земле и не слыша больше ничего.

Своего голоса он тоже не услышал и в ужасе схватился руками за голову, пытаясь избавиться от шума, похожего на биение морской волны. Звуки отразились от стен и вернулись, и тогда Игорек смог присмотреться — на месте самоубийцы темнело черное жирное пятно. Что-то с красным бахромчатым краем валялось рядом. А рядом — еще одно, только побольше, прикрытое расколотым щитом.

Дым клубами валил к небу и там смешивался с низкими свинцовыми тучами. Позади выли сирены и кто-то кричал надрывно, до хрипоты.

Из длинного тела серой реки словно выдрали кус, оставив пустоту, по кромке окрашенную в алый. На асфальте корчились и перекатывались люди с обесцвеченными ужасом лицами.

По лицу прокатился жар недавнего взрыва, пахнущий горелым мясом и свежей кровью — от такой смеси Игорька замутило. Сцепив зубы, он сумел подняться, хотя и шатало его из стороны в сторону.

Постояв немного, он развернулся и побрел на шоссе, припадая на одну ногу — боли не было, просто не получалось на нее наступить.

У ближайшего тела он повалился на колени, наклонился над лопнувшей под напором кости штаниной и пробормотал:

— Встанешь и пойдешь…

Потом добрался до следующего и обхватил руками измятую, как мокрый картон, голову.

— И ты тоже…

Прижался щекой к окровавленной чьей-то щеке и снова пополз в сторону — к следующему… Он не считал, сколько раз он перебирался от одного к другому, считал только удары собственного сердца, потому что постоянно боялся, что вот сейчас — умрет; болело все и страшно: ноги, бок, затылок, руки, плечо, спина… Болело так, словно мясо срезали с костей. Игорек искал и находил новых раненых на ощупь, на шестом чувстве, потому что не мог ничего видеть — все плыло, через слезы или боль, неизвестно куда.

И в конце концов он привалился к колесу какого-то автомобиля, опустил голову, задыхаясь, еле-еле различая свои дрожащие мокрые пальцы, впившиеся в асфальт.

Слышал, как приближались и умолкали сирены, как прострекотал вертолет. Слышал шумное дыхание служебной собаки и помехи в рациях, слышал, как кто-то рыдал, захлебываясь, и как хлопали дверцы машин.

Слышал торопливые шаги и мат.

Все это потихоньку перемешивалось и сливалось в колокольный чудесный перезвон, и Игорек заслушался, а потом появилось сказочное синее озеро, и поплыла по волнам легкая лодочка, увозя его к цветущему острову, накрытому пеной яблоневого сада.