Масть - Виталий Каплан

Отдал я дань всему, от чего двумя неделями раньше отказался графский стряпчий господин Мураведов. Ибо мы, поручики, не какие-то там скучные бумажные крючки в очочках, мы люди военные, склонные ко всем радостям жизни.

– Так почему же десять рублей не кажется вам достойной ценой? – осведомился я, утолив первый голод.

– Так разве ж это цена? – возразила барыня. – Вот давеча я девку сенную продала, сестру Алёшкину, так за сто рублей!

Ну, положим, не за сто, а за шестьдесят пять… это лишь по бумагам значилось сто, и об этом княжий управляющий Михей Гаврилович заранее с нею условился… там цена поднималась с пятнадцати и за два часа долгих споров остановилась наконец на шестидесяти пяти. Но проявлять такую осведомлённость мне, конечно же, не стоило.

– Так то ж девица, – усмехнулся я. – Небось, красоты неописуемой? Стало быть, и цена. Ежели кто такие деньги за девку готов отвалить, то не для того же, вестимо, чтобы она пол мела и гусей пасла? А тут мальчишка, пригодный для всякой мелкой хозяйственной работы и услужения. Силы особой не требуется, не мешки же пятипудовые носить, не на лугу косой махать, не брёвна таскать… А значит, и цена должна быть меньше, чем за взрослого мужика.

– Так это ж он сейчас мальчонка, – подняла палец барыня, – а года через два-три вырастет, заматереет, в такую мужицкую силу войдёт!

– Так я ж сейчас его у вас приобретаю, а не через три года, – улыбнулся я. – Вам же срочно продать требуется, верно?

– Оно-то, конечно, так, – пожевала она губами, – да только обстоятельства у меня плачевные, червонец ваш меня не спасёт ничуть.

И где-то с полчаса излагала она мне плачевные свои обстоятельства. Я слушал, выражал всяческое сочувствие, призывал кары Божьи на головы прохиндея Павла Ивановича, негодяя графа Розмыслова, злодея-стряпчего Мураведова.

– Исходя из искреннего к вам сострадания, готов добавить пять, – пошёл я на уступки. – Подумайте, целых пятнадцать рублей серебром!

Пятнадцать барыню, конечно, не удовлетворили, и торг продолжился. Цена сперва выросла до двадцати, потом доползла до двадцати пяти, но и того старухе было мало.

Пока мы спорили, кухарка Настасья убрала со стола недоеденное и притащила вскипевший самовар, расставила на столе вазочки со всяческими вареньями. Особенно понравилось мне брусничное. Надо будет потом у Прасковьи Михайловны закупиться. Равно как и огурцами. Дядюшка, оказывается, знал, что советовал!

– Ну, вот вам последнее моё слово: тридцать! – выдув вторую чашку ароматного, с мятой, чая, возгласил я. – Разоряете меня, но только из уважения к благородной женщине, претерпевающей таковые бедствия! Тридцать рублей! Серебром!

Вредная старуха, однако же, попросила добавить пятёрку, и я согласился. Дальше уже торговаться было бесполезно, все и так убедились: поручик Полынский не из тех, кто не глядя выкладывает продавцу запрошенную сумму. Все – это кухарка Настасья, крутившаяся рядом и с огромным любопытством прислушивавшаяся к господскому разговору. Значит, завтра вся улица будет знать подробности нашего торга.

В итоге мы ударили по рукам, Прасковья Михайловна, шаркая разношенными туфлями, сходила за письменными принадлежностями, и на листе гербовой бумаги составили мы купчую крепость.

– Настасья, – велела барыня, – кликни сюда Алёшку.

Спустя пару минут мальчик появился в гостиной. Низко поклонился, увидев барыню с незнакомым господином. Одет он был точно так же, как и в тот раз, когда я увидел его впервые, – холщовая рубаха, холщовые, малость коротковатые ему штаны и, конечно, босиком. Надо будет обновить ему гардероб…

– Вот, Алёшка, – повернулась к нему барыня, – новый господин твой, поручик Андрей Галактионович Полынский. Жалко мне с тобой расставаться, да нужда заставляет. Будь же ему во всём послушен и угоден, не осрами нас с Терентием Львовичем. Всякую работу исполняй справно, без лености, будь почтителен, правдив, за языком своим следи. Богу молиться не забывай и за родителей покойных, и за сестрицу Дарью.

И она широко перекрестила малость побледневшего Алёшку. Я пригляделся к цветку его души – лиловый страх, жёлтая тревога, рыжее любопытство, бурая тоска… должно быть, по сестре. Узнать подробнее не представлялось возможным из-за дядюшкиного маскирующего заклятья.

– Вы уж, Андрей Галактионович, его не обижайте, – обратилась она с напутствием и ко мне. – Парнишка толковый, услужливый, место своё знает. Но держать его следует в строгости, праздности ему не дозволять, по субботам сечь для вразумления…

– Спасибо за совет, Прасковья Михайловна, – слегка поклонился я. – Там уж видно будет. А как насчёт одежки-обувки его, в придачу? Вам-то оно теперь, я полагаю, без надобности, а мне лишние расходы были бы…

– Как же без надобности? – всполошилась госпожа Скудельникова. – Одежка вся чистая, добротная, её на базаре продать можно, сколько-то выручить…

И начался у нас уже новый торг, по мелочи. Сошлись на шестидесяти копейках. От щедрот пожертвовала барыня дерюжный мешок, куда Алёшка сложил свои пожитки.

– Ну что, пошли, – тронул я за плечо своё новое движимое имущество. – Всего вам наилучшего, Прасковья Михайловна. Завтра ещё встретимся, надлежит нам в присутствии заверить купчую крепость. Надеюсь, выпутаетесь вы из тяжких своих обстоятельств.

Выпутается. Мы же с дядюшкой не звери, дочиста не обдерём. Именья уже проданы, лошади тоже… плюс три золотых кольца с рубинами… на дом этот уже покупатель имеется. И останется ей довольно денег на домишко поменьше… господин Мураведов уже присмотрел. Может, и не придётся Настасью продавать, в отличие от Трофима и Павлушки.

– Ты вот так сделаешь? – щелчком пальцев изобразил я звук пистолетного выстрела, когда мы с Алёшкой вышли из дома Скудельниковых на улицу.

– Сейчас попробую, барин, – удивился Алёшка. Вышло, правда, у него не очень.

– Ничего, научу. А свистеть-то умеешь?

– Ага! – кивнул он. – Кто ж того не умеет?

– А вот поглядим, кто кого пересвистнет, – улыбнулся я. – Только не тут, чего попусту народ пугать. Ещё решат, что мы с тобой соловьи-разбойники.

Жёлтой тревоги в цветке его души сделалось заметно меньше, а вот рыжее любопытство разгорелось до крайней яркости. Значит, завязалась между нами нужная ниточка… из которой старательно, аккуратно следует соткать то, что нужно дядюшке. А вот нужно ли оно мне?

* * *

– Вот здесь и живу, – показал я мальчишке дом. – У купчихи Зыряновой купил, ещё и месяца не прошло. Вполне пристойное жильё, хотя печи, наверное, придётся чинить, уходит тепло. Зато крыша в исправности, брёвна не гнилые, нижние венцы в порядке. Покрасить бы только надо. Пойдём, коней покажу. Звать их Уголёк и Планета. За конями ухаживать-то умеешь?

– Что ж не уметь-то? – пожал плечами Алёшка. – И батя учил, и дядька Павел. А что это за такое имя, Планета?

– Ночью на звёзды смотрел когда-нибудь? – взъерошил я ему копну рыжих волос. – Вот которые самые яркие и мигают, переливаются так, знаешь, это и есть планеты.