Денарий кесаря - Анатолий Дроздов

К моему удивлению, дом не выглядел запущенным. То ли в нем кто-то жил, то ли Юний позаботился; комнатах было прибрано. Самые ценные вещи, конечно, исчезли, но часть обстановки уцелела. Отец выбрал комнату (как я узнал позже именно в ней жила бабушка), мы снесли в нее два ложа, стол и селлы – простые, но прочные. Ими пользовались рабы, но лучших в доме не оказалось. Как и одеял – только набитые сухой травой матрасы. Отец бросил их на кожаный верх кроватей и сразу прилег – было видно, что устал.

Однако отдохнуть префекту не пришлось. Прибыли слуги с нашими вещами, а вместе с ними и хозяин гостиницы – за расчетом. Отец внимательно проверил, все ли на месте, затем аккуратно расплатился. После чего уже лег отдыхать. Мне спать не хотелось, к тому же в доме было холодно. Я обшарил все комнаты, даже кухню – нигде не было ни крошки съестного, как и воды. К тому я сделал неприятное для себя открытие: в доме не оказалось жаровен и угля. На кухне не было посуды и дров – мы не могли ни согреться, ни приготовить пищу. Мой дед Марк жил не бедно: его дом требовал заботы большого числа рабов. Их не было, а ночи в Риме стояли холодные.

Я отправился в ближайшую харчевню, где заказал еду и посуду. Увидев мою богатую тогу, хозяин стал чрезвычайно предупредительным и пообещал быстро достать жаровни и уголь. Слово он сдержал. Не успели присланные им рабы сложить в корзины мясо, овощи и хлеб, принести сосуды с вином и водой, как прибыли жаровни и несколько мешков угля. Хозяин не забыл даже сухие ветки для растопки. Правда, цену он запросил немалую, но я не стал торговаться. Во главе целой процессии я вернулся домой и принялся за дело.

Мне было не привыкать к походным условиям, наша вспомогательная когорта часто бывала на учениях, где приходилось самим заботиться о еде и отдыхе. Скоро в комнате стало тепло. Среди принесенной из харчевни посуды оказалась глиняная сковорода, я бросил в нее куски жареной свинины, поставил на угли, и жирное мясо заскворчало, пуская прозрачный сок. В глиняной чашке я подогрел воду, разбавил ею вино и с удовольствие пообедал. Затем последовал примеру отца.

Проснулись мы к первому часу ночной стражи. Я зажег светильники, помог отцу умыться и приготовил поесть. Ел отец мало, зато много пил – я только успевал подливать в его чашу неразбавленное вино. Затем он вдруг заговорил…

Ранее отец никогда не рассказывал мне о своем детстве, хотя маленьким я часто просил. Подозреваю, что и матери он ничего не поведал. Но той ночью – при тусклом свете двух фитильков, горевших в носиках глиняных ламп, отец говорил и говорил. Рассказывал будто себе самому, тихим голосом, умолкая на некоторое время, а затем продолжая ровно с того места, на каком остановился. Я воочию видел милую Пульхерию, мою бабушку, и ее мужа – сурового Марка Назона. Жизнелюбца Публия, воспитавшего отца, веселого и строгого одновременно, хлопотливую рабыню Беренику, трудолюбивого раба Амфитриона… Отец рассказывал долго, пока сон не сморил его. Я укрыл его плащом, а потом долго сидел напротив, глядя на спящего. Никогда прежде мне не было так тепло и радостно…

Наутро отец решил, что нам не обойтись без слуг. Мы отправились на невольничий рынок, где неожиданно встретили Юния.

– Вы опоздали! – улыбнулся вольноотпущенник, узнав причину нашего визита. – За хорошими рабами нужно приходить с рассветом – войны нет, подвоз плох, самых лучших расхватывают сразу. Мне нужна пара писцов в канцелярию, месяц найти не могу. Не брать же этого?! – Юний указал на высокого раба, стоявшего напротив. На нем была шапка, а ноги выбелены мелом – знак того, что раба только что привезли из-за моря и продавец в соответствии с законом за него не ручается. – Наглый и дерзкий раб! Ругается, грозит… Его даже к веслам на корабль подпускать опасно – взбунтует команду!

– Как быть? – расстроился отец.

– Я пришлю тебе государственных рабов, – успокоил его Юний, – у меня в подчинении три сотни, отсутствия двух трех-трех не заметят. Это ведь не надолго…

– Я помню свое обещание, Юний! Можем хоть сегодня подписать дарственную.

– Никаких дарственных! – замахал руками вольноотпущенник. – Что ты? Только купчая! Я покупаю у тебя дом, префект!

– Пусть будет так.

– Но не сегодня. Никто не продает дом, едва получив его! Я тридцать лет служу Риму, пользовался доверием Августа, Тиберия, сейчас Сеяна… В Риме знают, что Юний честен и не берет взяток, поэтому верят мне. Я могу купить дом у человека, который уезжает из Рима, и которому дом не нужен, – вольноотпущенник лукаво улыбнулся, – в этом нет ничего необычного. Но всему свое время.

– Мы скоро уедем?

– Да.

– Когда?

– Не знаю, префект. Но догадываюсь.

– Расскажи!

Юний склонился к уху отца и заговорил громким шепотом. К своему удивлению я заметил, что раб, о котором вольноотпущенник отозвался так пренебрежительно, внимательно прислушивается.

– Лугдунум недалеко от Рима, Элий спешил, поэтому ты прибыл первым. Ревизоры, отправившиеся в Испанию и Африку, вернутся позже. Уверен, что результат их инспекции будет таким же: фальшивые денарии не изготавливали императорские монетные дворы.

– А кто?

– Ты и узнаешь.

– Я?

– Я перехвалил тебя консулу, префект! Извини. Но в тот момент речь шла о жизни – твоей и сына… Думаю, Сеян поручит тебе расследование. Не советую отказываться! – упредил Юний недовольство отца. – Суд был благоприятен тебе, но ты не обелен. Консул подозрителен и может передумать.

Отец задумался.

– Где обнаружены денарии? – спросил, чуть погодя.

– Вот видишь! – улыбнулся Юний. – Ты уже на верном пути. К счастью, ответ на твой вопрос есть. Денарии попали в Рим из Иудеи. Они были среди подати, собранной в этой провинции.

– Иудея?

– Да, префект!

– Забытая богами земля! Там зреет заговор?

– Заговор может вызреть где угодно. Вале, префект! Радуйся! Не советую терять время, пока ты в Риме! Тебе предстоит трудная миссия. Зайди ко мне завтра…

Юний ушел. Отец задумчиво перевел взгляд на дерзкого раба с выбеленными ногами, и тот вдруг поклонился ему.

– Могу быть полезен тебе, сенатор!

– Ты?

– Я слышал об Иудее. Меня привезли оттуда.

Отец подошел ближе и стал разглядывать раба. Я присоединился к нему. Невольник был высок и хорошо сложен. Его мускулистое, поджарое тело говорило о привычке тяжелому труду, а шрамы на лице и на руках – о том, что труд этот не был мирным. Шрамы не портили раба – он был красив – той особой мужской красотой, которая нравится не только женщинам.

– Ты сражался против римлян? – строго спросил отец.

– Нет.

– Тогда почему здесь?

– Меня обманом захватили легионеры, когда я мирно шел по дороге. Наверное, им хотелось выпить.

– Не слушай его сенатор! – Маленький толстый человечек (я сразу понял, что это продавец), подбежал к нам, кланяясь. – Это дерзкий раб! Он распугал всех покупателей, а сейчас будет чернить меня! – Продавец хлестнул раба плеткой. – Падаль!