Царица острова Кабос - СИрения

Но она также видела надежду в глазах освобожденных мужчин и понимание в глазах некоторых женщин. Она сломала многовековые оковы. Теперь ей предстояло построить что-то новое — общество, основанное не на принуждении и традиции, а на свободе и выборе. Путь был тернист, и ветер перемен, поднятый ею, мог перерасти в бурю. Но она была готова. Она была царицей. И у нее был Эней. А значит, ничто не было невозможно.

Эпилог 1 части

Океан медленно накатывал волны на берег. Прекрасная женщина в белых одеждах сидела на расстеленном на песке покрывале. К ее груди присосался младенец. Крошечная девочка с темными кудряшками на маленькой головке. Она сладко чмокала, поглощая материнское молоко. Невдалеке бегал черноволосый мальчуган лет пяти. Наклонившись, он что-то поднял с песка у кромки волн.

— Мама, мамочка! Смотри, что я нашел! — он подбежал к женщине и положил к ее ногам морскую звезду. — Смотри какая красивая!

— Это морская звезда, сынок, ее выбросило на берег во время шторма, — уточнила Арсея разглядывая яркое морское чудо.

— А на небе звезды еще красивее! Когда я вырасту, то сделаю крылья и принесу тебе и сестричке настоящую звезду, мамочка! — проговорил малыш, прижимаясь к матери, смотря как кушает сестра.

— Ну конечно, мой милый, ты обязательно долетишь до звезды, Ариэль…

Царица гладила его волосы другой рукой придерживая у груди дочь. Мальчик обрадованно побежал по берегу размахивая руками как крыльями.

Арсея и Эней правили долго и справедливо. Благодаря их реформам и новым законам народ процветал. Возродились многие ремесла. Искусство и наука развивались, возрождая к жизни открытия предков. И когда-нибудь, в далеком будущем, достигли звезд. Но это уже совсем другая история…

Часть 2. Глава 1

Двадцать лет мира и реформ не смогли до конца выжечь из камня дворца память о старых, патриархальных временах. Арсея, Царица Кабоса, сидела на авантюриновом троне, и ее лицо, сохранившее следы былой красоты, было подобно отполированному мрамору — гладкому, холодному и непроницаемому. Рядом, на несколько ступеней ниже, располагалась ее дочь, Флавия. В свои двадцать лет она была живым портретом матери в юности — те же черные, как смоль, волосы, собранные в сложную, но строгую прическу, те же темные, пронзительные глаза. Но во взгляде Флавии читалось не фанатичное горение жрицы, а сосредоточенная тяжесть ответственности.

Перед ними стояли трое. Слева — аристократка Ливия, потомок одного из древнейших родов Кабоса, чье лицо, несмотря на умело наложенные белила и сурьму, было искажено надменной яростью. Справа — рослый, широкоплечий мужчина с руками, испещренными шрамами и следами ожогов, кузнец по имени Кир. А между ними — хрупкая, испуганная девушка с корзинкой цветов, глядящая на кузнеца с таким обожанием, что его можно было почти осязать.

— Итак, Ливия, — голос Арсеи прозвучал ровно, без суда и пристрастия, — ты утверждаешь, что Кир, находясь в твоем доме на положении мужа, обязан оставаться с тобой, ибо таков был договор, скрепленный твоей волей и старым законом, который еще помнят старики.

— Он не просто муж, Царица! — голос Ливии звенел, как надтреснутый хрусталь. — Он — лучший ювелир Кабоса! Его руки творят чудеса! Я дала ему кров, пищу, положение! А он… он хочет променять это все на какую-то жалкую торговку цветами! Это верх неблагодарности!

Арсея медленно перевела взгляд на кузнеца.

— Кир. Что ты скажешь?

Мужчина сделал шаг вперед, его низкий, грудной голос наполнил зал.

— Повелительница. Госпожа Ливия говорит правду. Она дала мне многое. Все, кроме одного. Она никогда не смотрела на меня, как смотрит на меня Лидия. — Он кивнул на девушку с цветами. — Для госпожи я был украшением, редкой вещью в ее коллекции. Как ваза или статуя. Лидия… Лидия видит во мне человека. Я не могу дышать в золотой клетке, даже если она усыпана самоцветами. Я предпочту хижину, где меня любят, дворцу, где меня ценят лишь за умение гнуть металл.

Флавия, наблюдая за этой сценой, чувствовала, как в ее душе борются два начала. Разум, взращенный на законах и долге, шептал: «Договор есть договор. Стабильность государства зиждется на соблюдении обязательств». Но сердце, тайно тронутое страстной историей родителей, кричало: «Разве не за свободу сердца и духа мать сломала гаремы?»

Арсея внимательно посмотрела на дочь.

— Что бы решила ты, Флавия? Каков должен быть вердикт наследницы престола?

Все взгляды устремились на принцессу. Она почувствовала жар на своих щеках. Она сделала глубокий вдох, собирая мысли.

— Закон, который ты даровала нам, мать, провозглашает свободу выбора высшим благом, — начала она, тщательно подбирая слова. — Но он же обязывает нас уважать обязательства, данные в прошлом. Госпожа Ливия, вы понесли утрату в мастерстве. Киру же грозит утрата души. — она повернулась к Арсее. — Я предлагаю компромисс. Кир получает свободу. Но в качестве компенсации за расторжение договора и утрату его мастерства, он обязан в течение трех лет обучить двум своим главным искусствам — чеканке и филиграни — лучших учеников из числа тех, кого выберет госпожа Ливия. Так ее дом не обеднеет, а знания мастера останутся на Кабосе, умножая его богатство.

В зале воцарилась тишина. Затем на губах Арсеи появилась едва заметная, одобрительная улыбка.

— Мудрое решение, дочь моя. Оно сочетает в себе милосердие и справедливость. Да будет так.

Ливия, скрипя зубами, вынуждена была согласиться. Кир и Лидия упали на колени с благодарностью. Флавия же, когда страсти утихли и зал опустел, почувствовала не облегчение, а лишь усталость. Бремя короны, которое ей предстояло однажды принять, казалось ей неподъемной каменной глыбой.

Если Тронный зал был средоточием власти и долга, то старое хранилище свитков на дальней окраине дворцового сада было царством иной, хаотичной и прекрасной силы. Воздух здесь пах не ладаном, а пылью, старым пергаментом, маслом и раскаленным металлом. Столы были завалены не свитками с законами, а чертежами невиданных машин, кристаллами необычной формы, частями каких-то механизмов.

В центре этого творческого бедлама стоял Ариэль. Восемнадцатилетний принц был угловат и строен, как молодой тростник. Его черные волосы, унаследованные от матери, вечно были растрепаны, а в больших, темных глазах горел неуемный огонь познания. В руках он сжимал сложный чертеж аппарата с вращающимися крыльями, который он в уме называл «Воздушный винт».

Дверь скрипнула, пропуская внутрь высокую, все