Сироты небесные - Ирина Андронати

– Не пасую я, Слава. Глянь на мои ноги.

Дворжак с кряхтением нагнулся и, не зажигая огня, стал что-то ощупывать в темноте.

– Чего на них глядеть, ноги как ноги, выдумываешь чёр… – он разом замолчал, потом с шумом набрал воздух. – Оп-п… я-а…

– Когти? – спросил Олег.

– Они.

– Чувствовал, что начали расти. Теперь неделя-другая… Атос! Артём, Артёмка…

– Да, Олег?

– Кто ко мне спускался?

– Вовочка.

– Один?

– Один.

– Глянь на его ноги.

– Не, – сказал из темноты Вовочка. – Я – первым делом… Нормальные. То есть совсем. Я же там недолго был, Олег. Туда-обратно. И потом… – Вовочкин голос стал чуть слышен, – они мне… они мне Шар подарили.

– Ещё не гарантирует, – строго сказал Олег, и пан Ярослав одновременно с ним:

– Я ж говорил – не каждого…

Артём вцепился пальцами в сухую резучую траву. Он всё понял.

Олега уже не спасти. То, что случилось с ним, – это почти то же самое, что вляпаться в ползун. Только от ползуна человек превращается в нечто бескостно-бесформенное и потом в богадельне живёт с полгода или чуть больше, – а если с ним побаловались горные духи, то почти наоборот: он, начиная с ног, твердеет, покрывается жёсткой шкурой с шипами – но прожить может довольно долго, если сумеет приспособиться. Так говорят. И говорят ещё, что потом ему не нужно даже еды.

Только каково это – тянуть где-то в глуши, в полном одиночестве?.. Без надежды хоть когда-нибудь вернуться?

Он отпустил траву. Примерно такую же фразу мать судорожно говорила деду: жить в этой глуши… без надежды когда-нибудь вернуться… (вот и получилась этакая легендарная кукла-матрёшка: большое изгнание, в нём изгнание поменьше, в нём ещё меньше, а в том, может быть, и ещё …) И дед обыкновенно отвечал ей: ну, пробьёшь ты лбом стену – и что будешь делать в соседней камере?..

– Тут это… – неожиданно жалобным голосом сказал вдруг Портос. – Артём, глянь сюда.

Артём повернулся и увидел, что брат сидит со спущенными штанами и что-то разглядывает на ноге. Света пожара хватало, чтобы увидеть, что нога его толстая и чёрная.

– Нет, – шёпотом закричал он. – Спартик, нет.

– Короста была, – сказал Спартак. – Давно. А тут о камень приложился… и вот… думал – пройдёт…

– Портос, ну почему ты такой тупой?! – простонал рядом Артурчик. – Раньше сказать не мог?

Артём понял, что только что смертельно испугался, а теперь вдруг почти обрадовался. Хотя какая тут радость – нагноение. Это на Земле, взрослые помнят, было просто – таблетку съел, и всё прошло. Здесь – можно умереть от простой занозы. Как Лизка Фильчикова в прошлом году.

Но можно и не умереть…

Все по очереди мрачно разглядывали распухшую ногу.

– Какой же ты тупой… – продолжал клевать Артурчик.

– Я тебя правильно понимаю, – вмешался Михель, – Портос должен был сидеть с больной ногой, а не бежать с больной ногой?

– Ну да. Я бы сбегал точно так же, а у него тогда, может, и не нарвало бы. А теперь – теперь-то что? Вон, видишь, как поползло. С каёмочкой. Тут уже просто ножиком ткнуть не сыграет. Тут надо вот так разрезать, – Артурчик показал, как именно: три параллельных разреза, длинных, на полноги, – и припарки ставить. Это уже не сидеть, это лежать надо, понял? Дома лежать.

– Ну тупой я, тупой, – махнул рукой Портос. – Так что ж мне, надо было на жопу сесть и сидеть с ногой в обнимку? Кто бы вас нашёл без меня, да ещё к ночи? Ладно, – он поднялся и скривился от боли, – пойду. Лишней обузой не буду. Хватит с вас Олега…

– Ты не тупой, – сказал Артём, – ты просто упёртый… Матери-то что скажешь?

– Правду. Врать, что ли?

– А остальным? Спрашивать-то будут много: и про куда Олег делся, и про пана Ярослава…

– Ой… это точно – спросят. Так. А что отвечать?

– Вот и я думаю: что отвечать?

Все замолчали и уставились друг на друга.

– Слушайте, – сказал страшным шёпотом Михель. – Я буду рассказывать, а вы мне говорите, где я мог что-то пропустить…

…Значит, так: этим вечером экспедиция расположилась лагерем на краю Свалки (ну, помните, где останавливались прошлый раз?) – и вдруг у Портоса на ноге обнаружился гнойник. Олег тут же наладил занемогшего домой – в сопровождении брата, разумеется. Они на обратном пути задержались у пана Ярослава и видели всё, что произошло …

Артурчик открыл и закрыл рот. Он понял. С Портосом идти – ему. И не только потому, что Спартику может стать худо по дороге, но и потому, что там, дома, нужна будет его голова.

– Тогда – почему в коптильне? – спросил он. – И почему без спроса?

– Дёготь с дымни взять, нарыв помазать, чтобы идти легче. А без спросу – потому что пан Ярослав точно ногу располосует, а Спартик забоялся.

– Чёрта бы я забоялся, – сказал Спартак.

– А тут вдруг – забоялся, – поддержал Михеля Артём. – Ты его вообще-то любишь, но когда он колдует – страшно. По-моему, годится?

– Ну, ладно. Забрались мы в коптильню…

– Может, я один забрался? – предложил Артурчик. – Портос в траве сидел, ждал.

– Два свидетеля лучше, чем один, – сказал Михель. – Главное, говорить одно и то же, но разными словами… Пан Ярослав! Можно вас на минутку?

30 декабря 2014 и 16 января 2015 – одновременно (редко, но бывает)

Петька не удержался на ногах – уж слишком резко крутнулся чужой кораблик, в который он по ошибке зашёл. Только что прямо по курсу была ослепительная стена, а теперь вдруг ничего, чернота. И из черноты – четыре оскаленных рыла… это он ещё успел заметить, пол ушёл из-под ног, и Петька вывалился обратно в дверь и скатился по ступенькам. Несколько секунд он пролежал мордой вниз, оглушённый. Или ошеломлённый. В общем, сбитый с толку.

К губам прилип песок.

Петька привстал на четвереньки, встряхнулся. Песок и пучки травы. Что-то было неправильно, и Петька не сразу понял. От каждой травинки падало четыре тени. И от его рук тоже падало по четыре тени – от каждой. Тогда он поднял голову и посмотрел вверх.

Солнце было одно, красноватое, маленькое и далёкое. Зато совсем рядом висели огромные влажные синие шары с белыми перьями облаков. Петьке понадобилось несколько секунд, чтобы понять: главное светило, которое освещает эти планеты, ещё не взошло. Оно за горизонтом…

До горизонта было шагов сто. Может, чуть больше. Оттуда, из-за горизонта, косо торчал срезанный конус вулкана. Вулкан едва заметно курился.