Королева пламени - Энтони Райан

— Мастер Бенрил, пожалуйста, будьте осторожны, — попросил Алюций. — Мне очень не хочется описывать обстоятельства вашей смерти женщине, которую я люблю.

Бенрил по-прежнему не оборачивался, а его руки работали с безукоризненной точностью.

— Вы, кажется, хотели поискать вино? — осведомился он.

Алюций не с первого раза обнаружил нужные руины. Он вытащил из-под груды кирпича почернелую вывеску. Буквы выгорели полностью, но еще виднелось грубо вырезанное изображение кабана.

— Да, я полностью согласен, что меня попросту разыграли, и спасибо за напоминание, — сказал Алюций Двадцать Седьмому. — Помоги мне сдвинуть камень.

Они расчищали руины целый час, убирали обломки с пола и наконец отыскали слабый контур квадратного, ярд на ярд, люка под слоем пыли.

— Пара бутылок «Волчьей крови» была бы очень к месту, — заметил Алюций. Он вытер пыль, попробовал пальцами края люка. — Слишком плотно пригнан. Подцепи его своим мечом.

Двадцать Седьмой приступил к работе с обычной безусловной покорностью. Он всадил короткий меч в щель, приподнял люк. Мышцы раба вздулись, он давил изо всех сил — но лицо его оставалось бесстрастным. Алюций подхватил люк, потянул, открыл полностью — и посмотрел в черный провал.

Алюций позаботился об освещении. Он зажег фонарь, лег и опустил его в провал. Но в желтом свете обозначились только вырубленные в камне стены — и никакого завлекательного стеклянного блеска.

— Нет, — сказал он и затряс головой. — Мой друг, мне тоже не нравится идея спускаться туда. Но человек должен следовать своим убеждениям, не правда ли?

Он встал и махнул рабу рукой:

— Ты первый.

Двадцать Седьмой молча глядел на него и не двигался.

— Ох, святая Вера, — пробормотал Алюций и передал ему фонарь. — Знаешь, если я умру там, тебя запорют до смерти. Думаю, ты сам это понимаешь.

Алюций взялся за край люка, опустился внутрь, завис на кончиках пальцев, затем спрыгнул в черноту. Воздух в подвале был затхлым и пах плесенью. Спустя секунду рядом ловко приземлился Двадцать Седьмой. Фонарь в его руке высветил длинный туннель.

— Лучше б в конце его и вправду оказалось кумбраэльское красное, — пожелал Алюций. — Иначе мне придется сказать пару колкостей аспекту Элере. Пару очень неприятных колкостей.

По туннелю они шли несколько минут, хотя из-за эха от шагов и абсолютной темноты за кругом света от фонаря туннель показался очень длинным.

— Мне плевать, что ты настаиваешь! — прошипел Алюций. — Я просто не могу сейчас повернуть.

Наконец туннель вывел их в обширную круглую комнату со стенами из прилично уложенного гладкого кирпича — и это после грубо вытесанного туннеля. Вдоль стен возвышались семь каменных колонн, короткая лестница вела к круглой площадке в центре, где стоял длинный стол. Алюций подошел к нему, посветил и обнаружил, что на столешнице нет пыли.

— При зрелом размышлении, пожалуй, скажу: ты был прав, — заключил Алюций.

Внезапный шорох, и фонарь разлетелся в руках, горящее масло рассыпалось брызгами по полу, и воцарилась кромешная жуткая тьма. Алюций услышал, как вылетел из ножен меч Двадцать Седьмого, но потом — ничего. Ни лязга стали, ни стона. Мрак и тишина.

— Я… — он сглотнул и начал снова: — Похоже, у вас нет вина…

Холодное и твердое прижалось к его горлу в точности напротив артерии. Маленький прокол — и смерть в несколько ударов сердца.

— Аспект Элера! — быстро проговорил Алюций. — Она послала меня!

Холод у горла исчез, вежливый, хорошо поставленный, но равнодушный и резкий женский голос приказал:

— Сестра, зажгите факелы. Брат, пока не убивайте второго.

— Алюций Аль-Гестиан, — глядя на него холодно и зло, произнесла молодая женщина, сидящая за столом. — Я читала ваши поэмы. Мой господин считает их лучшими образцами современной азраэльской поэзии.

— Несомненно, он — человек с развитым вкусом и хорошим образованием, — заметил Алюций и глянул на Двадцать Седьмого.

Тот пригнулся и нелепо водил мечом туда-сюда, словно изображал комедийную драку. По обе стороны от него стояли мужчина и женщина, столь же молодые, как и те, что сидели за столом. Женщина была невысокая и упитанная, на плече у нее расположилась большая крыса; мужчина — гораздо выше, крепко сложенный, в замызганной униформе городской стражи. Толстушка посмотрела на Алюция с легкой улыбкой, стражник же не обращал на поэта внимания, но не отрывал взгляда от неуклюже шевелящегося Двадцать Седьмого.

— Хотя я нахожу их слащавыми, чрезмерно сентиментальными и манерными, — продолжала женщина.

— Наверное, мои ранние опусы, — прокомментировал Алюций.

Она была симпатичной: тонкие черты, узкий орлиный нос, мягко скругленный подбородок, приятные золотисто-медовые волосы — но безжалостно оценивающие ледяные глаза.

— Поэт, ваш отец — предатель, — сказала она.

— Мой отец был принужден делать отвратительное ему из любви ко мне. Если хотите, чтобы он бросил службу, — убейте меня.

— Как благородно. Ваше желание непременно исполнится, если вы будете хоть в малом неискренни со мной.

Она положила ладони на стол, где изогнулся дугой аккуратный ряд стальных дротиков. Толстушка подошла к ней, и крыса сбежала по руке, подскочила к Алюцию, принюхалась к рукаву.

— В его поте нет запаха лжи, — сообщила толстушка. Она говорила на грубом наречии городской бедноты.

— В моем поте? — переспросил Алюций, чувствуя, как холодная струйка сбегает между лопаток.

— У пота лжецов особая вонь. Мы ее не слышим, а Чернонос различает прекрасно, — ответила толстушка.

Она протянула руки, и крыса прыгнула в объятия, уютно примостилась.

«Тьма. С каким бы удовольствием Лирна увидела это», — подумал Алюций и сразу отогнал мысль. Было больно вспоминать о Лирне. Горе может отвлечь, а сейчас нужно сосредоточиться на выживании.

— Кто вы? — спросил он у сидящей за столом.

Она подняла ладонь, держа ее параллельно столу, моргнула, и дротик поднялся и завис в дюйме от указательного пальца.

— Еще вопрос, и он полетит тебе в глаз.

— Сестра, нельзя ли поскорее? — натужно выговорил стражник. — Этот разум нетрудно затуманить, но я не могу держать его вечно.

Женщина снова моргнула, и дротик медленно опустился на стол. Она сплела пальцы, впилась взглядом в Алюция.

— Тебя послала аспект Элера?

— Да.

— В каком она состоянии?

— Она в Блэкхолде, невредимая, если не считать натертой щиколотки и настоятельной потребности принять ванну.

— Что она сказала о нас?

— Что у вас есть вино, — ответил Алюций и рискнул обвести взглядом комнату. — Кажется, она соврала.