Крылья рока - Роберт Линн Асприн

— Бумаги нет… — через некоторое время сказал он, вздохнув.

— Почему бы не воспользоваться стеной? — глаза Каппена Варры блеснули вызовом. Он указал на облупившуюся штукатурку, испещренную вырезанными инициалами и нацарапанными непристойностями. — Картина здесь совсем не помешает — уверен, Беспалый не будет возражать.

Кивнув, Лало заморгал, стараясь прогнать пелену перед глазами. Никогда раньше спиртное не оказывало на него такого воздействия — сейчас он словно смотрел сквозь мутную воду причала на морское дно, усеянное всевозможным хламом.

Лало с трудом на коленях подполз к стене. Каппен Варра начинал смотреть на него с любопытством, а в выражении лица Ведемира красноречиво чувствовалось смущение. Я ему покажу, подумал Лало, затем повернулся к стене, выколачивая сюжет из своего воображения. Отблески светильника мерцали на неровностях и трещинах грубой штукатурки, вырисовывая длинный изгиб здесь, тень там, почти как…

Да, вот что он им изобразит — единорога! В конце концов, он нарисовал одного для вывески. Лало ощутил, как знакомая сосредоточенность сужает поле его зрения, и поднял руку; казалось, он у себя дома, в студии, рисует набросок для фрески, как уже неоднократно делал прежде.

Лало поручил управление рукой второй половине мозга — той его скрытой части, которая воспринимала мир в соотношении света и тени, линий, фактуры и формы, записывая увиденное.

И по мере того как рука его двигалась, обостренные чувства старались запечатлеть в рисунке душу изображенного предмета.

Но какого единорога? Разумеется, Распутного — душу «Распутного Единорога».

Рука Лало дернулась и остановилась. Художник поежился от непрошеного знания, навалившегося на него. Вот на этом самом месте не так давно умер человек — его кровь хлестала через рану умело вонзенного ножа. Человек бился в мучениях, и кровь брызнула на стену — а он-то думал, что это всего лишь пятно сажи.

Помимо воли уголь скользнул вокруг пятна, делая его более темной частью тени.

Другие чувства обрушились на него: черный, пронзительный страх людей, застигнутых врасплох рейдом бейсибцев, водоворот смятения, резонирующий с именем ведьмы Роксаны. Но присутствовала и доля юмора — несомненно, здесь бывали и веселые времена, достаточно часто, чтобы склонить голову единорога набок, придав его глазам сардонический блеск. Правда, это было так давно.., и…

Все быстрее и быстрее двигалась рука художника, покрывая стену замысловатым узором линий, налезающих одна на другую.

Вот лицо женщины, изнасилованной до смерти в комнате на верхнем этаже, а вот отчаяние человека, у которого украли последние медяки — они могли бы спасти его семью. С неистовой скоростью уголь выводил контуры ненависти, голода, отчаяния…

Лало смутно чувствовал людей, стоящих у него за спиной:

Каппена и Ведемира, соседей с ближайших столиков и тех, что пришли из другого конца зала. Даже Заложник Теней изумленно заглядывал через плечо.

— Это Лало-живописец — знаете, тот забавный художник, который расписал дворец, — произнес чей-то голос.

— Неужто Беспалый нанял его украсить стены?

— Черта с два, — ответил первый голос, — а что он рисует?

Похоже, какой-то зверь.

Лало едва слышал все это. Он уже не замечал больше, кто покинул таверну, а кто, наоборот, вошел в нее. В одно из мгновений он почувствовал, что его тянут за руку, и боковым зрением увидел бледное лицо Ведемира.

— Папа, все в порядке. Можешь не продолжать.

Художник резко вырвал руку. Разве мальчишка не понимает?

Теперь он уже не может остановиться. Рука сама собой переходила к следующей линии, следующей тени, следующему ужасу, посредством нее все тайны «Распутного Единорога» выливались на стену.

И вдруг все закончилось. Огрызок угля, выпав из бесчувственных пальцев Лало, смешался с устилавшей пол грязью. Художник, с трудом сгибая онемевшие члены, оторвался от скамейки и медленно отошел назад, чтобы рассмотреть содеянное. Он поежился, вспомнив, как разглядывал душу убийцы Зандерея, на мгновение сомкнул веки и заставил себя посмотреть на стену.

Это было хуже, чем он ожидал. Как мог он провести в «Распутном Единороге» столько времени и ничего не знать? Наверное, его оберегали естественные барьеры человеческих чувств.

Но, подобно жаждущему славы воину, художник отбросил в сторону свой щит, и теперь все зло, произошедшее когда-либо в таверне, оказалось запечатленным на стене.

— Это то, что, как ты говорил, можешь делать? — прошептал Ведемир.

— Ты можешь стереть хотя бы часть этого? — дрожащим голосом спросил Каппен Варра. — Ты ведь не собираешься оставлять его?..

Лало перевел взгляд с его лица на лица остальных, смотревших на то, что открывалось в дрожащем пламени светильников, и внезапно разозлился. Они видели, поощряли все те события, с которых был нарисован портрет, возможно, даже участвовали в них. Так почему же они так потрясены, увидев ставшие явными собственные пороки?

Но менестрель прав. Лало случалось и прежде уничтожать свои творения, если они вдруг оказывались недостойными. Нет сомнений, единорога необходимо стереть, хотя никакая его картина не была правдивее этого портрета.

Он шагнул вперед с зажатым в руке капюшоном плаща и поднес его к ужасной голове с прижатыми ушами и злобно склоненным рогом.

Единорог зловеще подмигнул ему.

Лало застыл с вытянутой рукой. Как это могло случиться? Неровность штукатурки или игра света? Вглядевшись в рисунок, художник понял, что глаз единорога налит кровью. И тут же ощутил боль в руке. От недавнего пореза на большом пальце.

— Милостивая Шипри, сохрани нас! — пробормотал Лало, осознавая, чья кровь расцветила нарисованную на стене картину.

Его рука метнулась вперед и вновь остановилась, так и не коснувшись штукатурки: ведь если это его собственная кровь, что произойдет, если картина будет уничтожена? Что он делает, вмешиваясь в действие божественных сил? Для этого нужен профессионал!

Глаз единорога смотрел на него с издевкой, как смотрела на него Джилла, когда он уходил от нее, или как то лицо, что однажды он увидел в зеркале и чья смесь добра и зла напугала его, заставив найти путь в страну богов. Но он ведь пришел к добру, и со злом, несомненно, покончено! Лало отчаянно стал искать в своей памяти картины красоты.

Но нашел лишь темноту и ехидный глаз, приковавший его к себе сильнее глаз колдуньи Ишад, потому как был его собственным творением.

Лало подходил все ближе и ближе; правая рука его висела бесчувственной плетью. «Я тоже твоя душа, — прошептал единорог. — Дай мне жизнь, и у тебя будет моя сила. Разве тебе это не известно?»

Художник застонал. Вырвавшееся из его легких дыхание со свистом подняло со стены угольную пыль. Красный глаз единорога начал светиться.