Золотая тигрица - Лариса Петровичева

— Вы о пластике не думали? — кряхтя от натуги, спросил он. Тобби холодно усмехнулся.

— Хотите поработать в пластической хирургии? — ответил он вопросом на вопрос. Бахман фыркнул, и я почувствовала, как на спину, между лопаток, капнуло что-то теплое и густое.

— Пластическая хирургия? Нет! — в теплую лужу легло что-то металлическое, тяжелое. Должно быть, артефакт. — Увеличивать груди шлюхам это денежно, конечно. Но меня интересует наука. Вот.

Еще один плевок теплой жижи — уже на поясницу. Еще один артефакт в лужицу.

— Ой-ой-ой, как все плохо, — протянул Бахман. — Я такого никогда не видел. Это кто ж так постарался?

Я решила, что не снизойду до ответа. Тобби усмехнулся.

— Ты не видел, — промолвил он. — Такого даже я не видел.

Бахман бросился к своей машине, и я ощутила, как к артефакту на спине присосалась широкая пасть трубы. Вторая через несколько мгновений впилась в поясницу.

Мир накрыло глухой тишиной, сквозь которую едва-едва пробивались слова:

— Дьявольщина, это больно.

— Ничего, господин министр, сейчас пройдет. Вот.

Кажется, машина уже заработала — меня охватило вязкой полуобморочной слабостью, и я невольно обрадовалась, что лежу и не упаду. Низ живота наполняло тяжелой горячей пульсацией, будто что-то стучало, пытаясь вырваться. Я представила черное блестящее щупальце и невольно вздрогнула.

— Вера! Вера, ты слышишь?

Я слышала Тобби, но при всем желании не могла ему ответить. Язык не ворочался, и тихие теплые волны повлекли меня куда-то прочь. Проклятие Альфреда, огромный осьминог, вживленный в нервную систему, сердито ворочалось, пытаясь дотянуться до тех, кто нарушил его покой.

— Ага, есть! Вижу отросток! — в далеком голосе Бахмана звучало неподдельное торжество. Он был искренне счастлив — как ребенок, наконец-то получивший желанную игрушку. — Вижу отросток и… режу!

Властный спазм стиснул горло, не позволяя ни сделать вдох, ни позвать на помощь. Спина мгновенно наполнилась болью, будто меня пронзили копьем и пригвоздили к стене, но щупальце, которое извивалось под сердцем, внезапно задергалось и с отвратительным чваканьем отделилось от тела осьминога.

— Да не резать, сучий потрох! — прорычал Тобби. — Не резать! У нее сердце встанет!

У кого — «у нее»? Неужели у меня? Меня несло куда-то вперед, мир вокруг был темно-красным и пах гарью и кровью — как тогда, когда Альфред…

— Я тебе сейчас твой отросток отрежу!

— Нет-нет, все по протоколу. Смотрите, спазм внедренной системы дает возможность отсоединить элемент…

В следующий миг тьма выплюнула меня в лабораторию, и я задергалась на столе, захлебываясь прохладным и таким сладким воздухом. Машина пыхтела, старательно перегоняя зеленую густую жидкость по своим трубкам, а Тобби матерился настолько замысловато, что я не выдержала и рассмеялась.

Смеяться было больно. Ощущения были такими, словно меня изо всех сил ударили в живот. Да и вообще, попробуйте посмеяться, лежа на столе для вскрытия, посмотрим, что у вас получится.

— Все! — ликующий возглас Бахмана, должно быть, услышал весь Медвежьегорск. — Есть! Как я и говорил!

— Получилось? — едва слышно спросила я. — У вас получилось?

— Идеально! — Бахман помог мне сесть на столе, голова закружилась, и я едва не свалилась на пол. — Просто идеально! Это прорыв! Экспериментально подтвержденный!

Мне на плечи накинули халат — Тобби придержал меня, не давая упасть, и Бахман тотчас же убрал руки. Лицо министра было окровавлено.

— Эти ретрограды из академии наук у меня еще попляшут! — добродушная физиономия Бахмана была искажена свирепой радостью. — Я им припомню все их статеечки! Увидят, кто прах, а кто звезда!

— От проклятия можно избавиться? — спросила я. Мой хриплый шепот прозвучал пугающе.

Бахман сразу сник.

— Ну можно, конечно, отделять его элементы, — неуверенно произнес он, косясь на Тобби. — Но ни сердце, ни мозг не выдержат полного разделения. Умрете в страшных муках… Мне жаль.

Я понимающе кивнула. Умник Бахман не мог сказать ничего другого в присутствии Тобби.

Значит, работа продолжается.

Меня отвели в ту же комнату на втором этаже, в которой я позавчера провела ночь, и худенькая темноволосая служанка сразу же принялась за работу: помогла надеть сорочку и белье из тонкого белого хлопка, удобно устроила в постели и принесла чашку горячего чая. Чай меня успокоил — теперь, когда боль, наполнявшая тело, потихоньку начала отступать, на душе тоже стало легче.

Разумеется, никакая академия наук Бахману не светит: инквизиция приберет его для собственных исследований, с полным запретом на разглашение информации. Какие уж тут статьи, утирающие носы научному сообществу! Бахман будет трудиться в строжайшей тайне от всех, а я, когда все уляжется, возьму его за бока. Причем так крепко, что не выкрутится.

С этим решением я и заснула — а проснулась от легкого прикосновения к щеке. Разумеется, это был Тобби, кто ж еще. Я решила казаться паинькой, не язвить и быть максимально милой и приветливой. В конце концов, еще неизвестно, чем все закончится.

Как говорят коллеги Сладкой Осоки, чем выделываться, расслабься и получай удовольствие.

— Как спалось? — спросил Тобби с искренней заботой. Если бы я не знала, кто он на самом деле, то была бы сражена: какая деликатность, какая обходительность и доброта!

— Вроде бы неплохо, — ответила я, стараясь придать взгляду сонную расслабленную мягкость. — И голова уже не болит.

Министр понимающе улыбнулся. Я с невольным облегчением отметила, что трубки с пузырящейся жижей удалены, и на нем была рубашка без прорезей. Тобби заметил, куда я смотрю, и сказал:

— Разрешили снять эту дрянь, — в голосе Тобби прозвучало нескрываемое удовольствие, и я спросила:

— Тебе ведь тоже несладко приходится, да?

Некоторое время он пристально смотрел мне в глаза, словно пытался определить уровень моей искренности, а затем ответил:

— Да. В определенной степени — да. Но жалеть меня не надо.

Чего-то в этом роде я и ожидала. Легкая пикировка — прекрасный способ оттянуть неминуемое. Я сейчас с ужасом думала о том, что через несколько минут мы избавимся от одежды.

— А понимать? — поинтересовалась я. — Сочувствовать? Любить?

Во взгляде Тобби появилась туманная задумчивость. Мне показалось, что я дотронулась до того, к чему не имела права прикасаться.

— Для такого, как я, это все вряд ли возможно, — признался Тобби. — Впрочем, не буду отрицать, мне бы этого хотелось.

Я села, подтянув ноги к груди и обхватив колени, словно пыталась закрыться. За окном был вечер, последние лучи солнца придавали яблоневому саду таинственное очарование, и казалось, что его размытые акварельные очертания скрывают что-то сказочное. Впрочем, я уже успела убедиться в том, что на мою долю выпадают исключительно страшные сказки.