Механизм Времени - Андрей Валентинов

Билась, ползла тонкая нитка пульса.

– В живот, – бросил мрачный Волмонтович. – Никаких шансов.

Не верилось. Больница недалеко. Рядом – поляна, где крестьяне грузят сено. Там есть телега... Успеем?

– Очень жаль, – князь отступил на шаг.

– Господа! – голос несчастного звучал еле слышно, но твердо. – Если вы из полиции... Никто не виноват, господа. Была дуэль. Дело чести. Никто не...

Хрип перешел в громкий стон.

– Вы назвали фамилию, – князь присел на корточки, неотрывно глядя на умирающего. – Огюст Шевалье. Кто такой? Какое отношение...

– Не надо! – Эрстед медленно встал. – Поздно. Бедняга не слышит.

Пальцы испачкались кровью. Он понял это, когда вытер пот со лба.

«Анхольт» дал прощальный гудок, пустил в небо редкую струйку дыма. Машину подлатали кое-как, но пироскаф рискнул отчалить. Колеса врезались в воду – сперва робко, затем тверже, веселей...

Удачи, храбрец!

С пироскафом уплыли четверо лаборантов – мальчишки, даже не первокурсники, вольнослушатели из гимназистов. Они догадывались, сердцем чуяли: «Останемся, останемся! Не хотим уезжать!» Пришлось наскоро сочинять сверхсекретное и сверхсрочное послание к Эрстеду-старшему – которому, само собой, требовалась немедленная помощь.

– Слава богу, – застегнув редингот, Андерс зябко поежился. – А ведь туман, господа!

– Так точно, гере кастелян! – с неуместной радостью отрапортовал сеньор-сержант. – Имеет место быть в натуральном виде. В тепло бы вам, подальше от простуды...

Стакан горячего грога – это хорошо, мысленно согласился Торвен. А туман – плохо. Он ждал грозы, с громом, с молнией. Не ради «романтики», чтоб ее! – из-за Банки. Они стояли возле калитки, под надежной охраной вечно молодого принца Ольгера и старины Ольсена. Близкий причал затянуло влажной пеленой. Исчезло небо. Неясным контуром проступали береговые валуны.

– Пошли!

Скрип калитки, скрежет массивного засова. Впереди – пустой двор. Хотели провести газовое освещение – не успели. Безлюдная галерея, острый силуэт донжона, пушчонки возле ворот. Твердыня, прости господи.

– Я – в Башню, Торвен. Поговорю с оставшимися. А ты...

– Дзинь-динь-динь!

Медный дребезг колокольчика был настойчив и долог.

– Динь-дзинь-дзинь!

Пистолет Зануда вынул-таки первым. К воротам, считай, бежали – что оказалось излишним. Бравый сеньор-сержант стоял на посту.

– Закрыто, закрыто! Утром приходите!..

Пистолетом Оге Ольсен не обзавелся. Но по случаю позднего времени сменил алебарду на аркебузу – испанскую, тоже из экспозиции.

Фитиль грозно дымился.

– Я к гере Эрстеду! К гере Андерсу Эрстеду! Позовите его! – или гере Торвена...

Зануда вначале не поверил своим ушам. Затем очень захотел кое-кого убить; возможно, с долгим мучительством. Сдержав законный порыв, он подошел к калитке и открыл «глазок».

Вздохнул горестно:

– «Опять стучится кто-то. Вот досада! Войдите. Кто там?»

За калиткой долго молчали.

– «Это я. Заклятье повторить три раза надо...» – откликнулся неуверенный голосок. – Дядя Торбен, я не Мефистофель. Я...

Зануда махнул сеньор-сержанту: впускай идиота!

– Резервная колонна, – заметил Эрстед и добавил: – Убью паршивца!

Гере Торвен отметил полное совпадений их желаний.

Петли заскрипели. Отворилась калитка, за которой смутно обозначился сам Воплощенный Романтизм – в черном плаще, в широкополой шляпе. Длинный, худой, с чудовищной шпагой на боку.

Ach, du lieber Andersen,

Andersen, Andersen!..

Ханс Христиан Андерсен восшествовал на порог Эльсинора.