Руки оторву! - Ульян Гарный

Но отдыхать долго не пришлось, запел рожок, и я выскочил из шатра.

За рвом стояли стройными рядами тролли, Тве отсалютовал правыми руками, в одной была огромная шипастая булава, в другой – четырехгранный кинжал, который нормальный человек использовал бы как двуручный меч.

Тролли отправились в сторону пасущихся табунов и стад нашего трофейного скота. В наступающих сумерках лошади, бараны и бычки виднелись как огромные разноцветные пятна на фоне серебристого ковыля.

Обозные тушили костры. Возле рва и вала было тесновато. Похоже, здесь собрались все наши воины. Им десятники раздавали ружья и патроны.

Я с интересом пригляделся к новому оружию. Кудло неплохо справился, сделал некое подобие винтовки Мосина^[58], только с ручной перезарядкой. Надо будет показать по возвращении, как магазины для патронов делать.

За рвом, в степи, метрах в пятидесяти, стояли беленые доски. Как только ружья и патроны раздали, по команде стрелки защелкали затворами, начали палить по мишеням. Кто попадал, получал дополнительный патрон, кто три раза промахивался, тут же лишался оружия, которое немедленно передавалось другому. Сергий и Григорий меня не подвели – уверенно вошли в число стрельцов. Тех, кто отбор по меткости не прошел, вооружали длинными копьями и большими щитами каплевидной формы (чтобы низ в землю втыкать или, наоборот, частокол из острых стальных углов делать – по ситуации).

Когда распределение обязанностей для простых воинов закончилось, Петр занялся большаками:

– А здоровяки пусть оглобли сращенные возьмут и за сеткой смотрят. Все, ушки на макушку, чую, где-то недалече они, готовятся! Костры потушить – и тихо, чтобы ни слова, ни звяканья!

Через минуту в лагере воцарилась полная тишина, слышно было только, как пыхтят соседи да изредка знакомое бульканье, видно, кто-то «наркомовские сто грамм»^[59] употреблял для храбрости.

Степь наполнилась ритмичным шелестом. Будто летом кто-то идет по густой траве и пугает кузнечиков, а они зеленой волной уносятся кто куда, потрескивая лапками. Только, судя по интенсивности этого шума, кузнечики были килограммов по сто, а то и больше.

«Бум – трусишь?», «бум – трусишь?» – слышалось со всех сторон все ближе и ближе.

Раздались первые выстрелы, но противника я пока не видел.

И тут – бац, затрещала прямо надо мной сетка, и диковинная тварь, визжа и щелкая челюстями, повисла, просовывая конечности через ячейки. Пытается дотянуться до меня. Передние лапы у нее были короткие, а задние чуть не задели мой шлем. Я уперся оглоблей ей в живот и с силой вытолкнул вверх. Животное извернулось, отлетая, и моему взгляду открылся всадник, который сидел на спине твари и тут же выстрелил в меня из небольшого лука. Наконечник звонко тенькнул о доспехи. Древко разлетелось.

Но очень скоро мне стало не до подробностей, стрелы забарабанили дождем, пришлось опустить забрало, и в узкие прорези происходящее стало напоминать бред сумасшедшего: оскаленные морды странных зверей, искаженные лица степняков, острия копий и стрел отовсюду.

Я действовал как автомат: если видел чудовище на сетке, толкал его в пузо оглоблей изо всех своих немалых сил. Издавая скрежещущие звуки, тварь отлетала к валу, а там в нее и всадника стреляли, били копьями и мечами.

Но не у всех получалось так же ладно! Справа от меня несколько насекомо-коней разорвали сетку, и поток нападающих хлынул в лагерь. Захватчики тут же запалили факелы и, споро прыгая от шатра к шатру, поджигали наши временные жилища и все, что попадалось под руку. Одновременно с этим послышался многоголосый рев, и вражеская пехота бросилась штурмовать лагерь со всех сторон.

Перекрывая гвалт, раздался громогласный гвалт Петра:

– Всем по местам стоять! Где определено, там и держаться!

Я подавил сильное желание броситься на бешеных кузнечиков и продолжил свое нехитрое дело, еще быстрее отбрасывая животных и их хозяев во тьму. Пожары чадили и слепили, но я смаргивал слезы и швырял, швырял, толкал зверюг связанными оглоблями, как заправский маркер^[60] бильярдные шары.

Если кто-то из врагов оказывался в опасной близости, получал оглоблей по кумполу и валился под ноги или исчезал из виду. Я утратил чувство времени и пространства. Задыхаясь от дыма, мне казалось, что верх – это низ, а низ – верх и твари прилетают прямо из Плавильни, сверкая огромными фасеточными глазами, полными нездешнего огня. Руки плохо слушались, но я, стиснув зубы, не сдавался, уговаривая себя, что и это когда-нибудь закончится, одновременно заставляя действовать свое тело максимально эффективно, вкладываясь в каждый удар, как в первый, не давая себе никаких поблажек. И там, уже за пределом выносливости, мне сделалось легко и весело.

Я понял: это забавная и славная работа и нужно делать ее непринужденно и с огоньком. И ратный труд обрел иное качество. Любимое занятие стало спориться: я подхватил оброненную кем-то оглоблю и стал отбрасывать по две твари, а в перерывах, когда сверху никто не прыгал, стал прокручиваться вокруг своей оси, раскинув руки и снося животным и их хозяевам их хрупкие головенки.

Перун, Вотан, Сульдэ, Арес, Афина, Вицли-Пуцли – это все вам, возьмите и даруйте мне удачу. И-их! Хорошо выходит! Под левую оглоблю трое подскочило! Под правую – четверо! Вон как ножонками сучат. Будто тараканы.

От резкого рывка за шиворот я повалился на пятую точку, встал на лопатки и ударил обеими ногами назад. Тяжелые, подбитые железом башмаки лязгнули о панцирь. И какой-то сын грома повалился на спину (О! У них и большаки есть?!).