Глоток огня - Дмитрий Емец

Иванов козликом скакал по кухне и, почесывая поочередно то бороду, то мохнатую грудь под тельняшкой, вопил:

– Значится, так, Лохмушка! Делаем музоловки! Эту вот коробку подпираем палкой! Под коробку кладем морковь! Муза истории Клио сунется за морковкой, а мы ее – чпок! – коробкой! Она, конечно, трепыхаться начнет, а мы ей: «Цыц! Возжелала морквы, неверная? Трепещи!»

– Не трогай коробку! Она из-под нового принтера! – пискнул Лохмушкин.

– Руки прочь!.. Думаешь, я себе эту музу оставлю? Воинову подарю! Он хорошо пишет, но сюжеты у него рассыпаются!.. А это у нас что?

– А то ты холодильник не узнал! – безнадежно сказал поэт.

– Правильно, Лохмушка! В него мы запрем Мельпомену! Только она полезет за сардельками, а мы ее – чик! – и прихлопнули! Только сардельки должны быть отгрызены, чтобы Мельпомена ничего не заподозрила.

Писатель Иванов отгрыз крепкими зубами половину сардельки и мигом проглотил. Поэт ужаснулся:

– Что ты делаешь, безумец? Зачем ты ешь сырые сосиски?

– Для искусства ничего не жалко! А тебе мы поймаем Эвтерпу! Пусть муза поэзии штопает носки! Мы б и Терпсихору отловили – но куда она тебе с твоим плоскостопием?

Тут Иванов увидел ослика и с воплями кинулся его обнимать. Лохмушкин стоял рядом и, отворачиваясь к окошку, робко трогал Фантома мизинчиком, зачем-то шепча «Кис-кис!».

Вовчик озирался и, к удивлению Рины, почему-то медлил складывать в рюкзак консервы.

– А где… У вас же вроде еще один был? Пишущий? – спросил он.

Лохмушкин и Иванов переглянулись. Иванов стал серьезным, и его лицо даже ухитрилось приобрести мудрое выражение.

– На пятый этаж переехал. Сам захотел. Мы к нему ходим каждый день. Неважно там все. Умирает он.

– Как умирает? – не поняла Рина.

– Как все люди умирают. Ему остался месяц. Ну от силы полтора. И вот он переехал на пятый этаж, сидит в четырех стенах и как дикий дописывает какой-то роман для умирающей девушки. Боится не успеть высказать что-то очень важное, чтобы она прочитала.

– И девушка умирает? Что, тоже через месяц? – ошеломленно спросила Рина. Для нее это звучало как бред, но где-то в глубине бреда безошибочно определялась правда.

Иванов махнул рукой. Было заметно, что он не хочет это обсуждать. А Лохмушкин – тот вообще едва ли не за холодильник спрятался.

– Нет, там не то чтобы через месяц… Там непонятно… Может, и обойдется, – неохотно сказал Иванов. – В общем, сложно все… Зайдите к нему!

– А как этого писателя зовут? Ну который умирает? – спросила Рина, поднимаясь вслед за осликом на пятый этаж. Она испытывала странную робость и старалась подниматься как можно медленнее.

– Воинов, – сказал Вовчик, всех тут знавший.

Он немного помялся у дверей, набираясь храбрости, кашлянул в ладонь и позвонил.

Им открыл высокий человек, тоже бородатый, как и Иванов. Только у Иванова борода была дикая, растущая одновременно и из шеи, и из носа, и из ушей, а у Воинова бородка была слабенькая, реденькая, точно сплетенная из отдельных ниточек.

К удивлению Рины, Воинов не выглядел умирающим. Он не лежал в кровати, и к нему не вели капельницы. Он стоял, опираясь на палку, и смотрел на них. Ощущалось, что стоять ему тяжеловато, но не настолько, чтобы на лице отражалось какое-то героическое преодоление.

– Осла я гладить не буду! – сказал он, отступая чуть назад, потому что Фантом потянул к нему морду, проверяя нет ли в карманах чего вкусного.

– Почему? – спросил Вовчик разочарованно. Ему хотелось сделать для Воинова что-то хорошее.

– Потому что осел – это другое, – тихо сказал Воинов. – Раньше гладил, а теперь понял, что осел – это совсем-совсем иное. Может, он и неплох, но для чего-то самого важного он абсолютно не подходит.

Он повернулся и пошел в комнату. Дверь в нее была прикрыта. Не удержавшись, Рина заглянула и увидела стол. На столе – компьютер с большим плоским монитором, клавиатура, кофе, много разбросанных бумаг и лекарств.

– Вы тут работаете? – спросила Рина, хотя это было абсолютно очевидно.

– Ну да.

– А флешка? Вы сохраняете на флешку?

– Зачем?

– Ну, жесткий диск может полететь. Пропадет все.

– Да нет, – ответил Воинов рассеянно и, перевернув клавиатуру, подул, вытряхивая крошки. – Когда-то сохранял, трясся, суетился, а теперь нет. Писатель должен быть готов писать вилами по воде или пальцем по песку. Если хотя бы на миг усомнишься, что это не так, то все – смерть. Радость творчества – это когда пишешь вилами по воде и не боишься, что это исчезнет… Ну все, уводите осла!

– Если что-то будет нужно, вы это… скажите! – крикнул Вовчик уже с лестницы.

– Хорошо! – рассеянно отозвался из комнаты Воинов. Ощущалось, что он уже сидит за столом и печатает.

Вовчик и Рина вышли из подъезда. Рина кренилась под тяжестью перегруженного продуктами рюкзака.

– Вот она – жадность! Зачем ты набрала столько гречки? – укорил Вовчик, подпрыгивая, чтобы утрамбовать свой не менее увесистый рюкзак.

– Я набрала гречки?! Не ты?! Я?! – вскипела Рина.

– А кто? Хотя и писатели тоже хитрые. Небось черной икры никто не сунул, только баклажанную… Ладно! Давай перегрузим, а то ты сейчас по уши в асфальт уйдешь.

И, смилостивившись, Вовчик наполнил продуктами громадные карманы, с двух сторон крепко пришитые к попоне ослика Фантома. Ощущалось, что у Насты и Вовчика вопрос доставки продовольствия в ШНыр продуман в деталях.

– Я тебе должен был про что-то напомнить! Только я забыл про что! – вдруг сказал Вовчик.

Некоторое время оба вспоминали, а потом вспомнили, что надо купить лампочки.

– Кажется, десять по сто ватт! Или сто по десять ватт! – засомневалась Рина.

– Темень! По десять ватт не бывает, – заявил Вовчик. – Давай я сам куплю! А ты осла в ШНыр веди! Захвати мой рюкзак!

И он умчался. Рина оценила его хитрость. Куда приятнее идти в ШНыр налегке с несколькими лампочками, чем тащить два рюкзака и вести осла, который, несмотря на свою крылатость, характер имеет вполне соответствующий.

Рина попыталась остановить Вовчика, да куда там. Делать нечего. Пришлось связывать рюкзаки между собой и грузить на Фантома. Пока она его навьючивала, несколько раз ей пришлось о него очень основательно потереться, и теперь ей бредилось романом на греческую тему:

– Где-то тут был троянский конь! Никто не видел? – спросил хитроумный Одиссей, разглядывая четырехметровый след от ноги титана.

Царь Агамемнон поправил шлем.

– Нету больше коня, – сказал он.

– Ну тогда я пошел к жене. Спешить не буду. Лет через девять дойду, – сказал Одиссей.