Мракобес - Елена Хаецкая

– Да сбудется тебе по вере твоей, женщина, – сказал монах. Протянув руку, он с неожиданным проворством схватил ее за волосы и вышвырнул из телеги в жидкую грязь. Лошадка испуганно шарахнулась назад, но телега ее не пускала. Бедная кляча заржала, и Ремедий подхватил ее под уздцы.

Не обращая ни на кого внимания, монах запрыгнул в телегу и опустил за собой занавески.

Мартин рассматривал неожиданного духовника без всякого интереса. Глаза его уже туманились.

– У нас с тобой мало времени, – сказал ему монах.

– Из какой задницы ты вылез, святоша? – спросил умирающий.

– Какая разница?

– И то верно. – Мартин опустил ресницы. – Скажи, это правда, что на груди у меня сидят бесы?

– Нет, – тут же ответил монах. – Во всяком случае, я их не вижу.

– Так и думал, что проклятая сука все врет.

– Ты умираешь, – сказал монах негромко. – Тебе лучше примириться с небом и с самим собой.

– Я ландскнехт, – проворчал Мартин. – Мы все тут прокляты. Ты видел наше знамя?

– Да, – сказал монах.

– Я сам купал его в крови. – Мартин открыл глаза, яростно блеснул белками.

– Я отпущу тебе грехи, – спокойно произнес монах. – Для того меня и позвали.

– Ну, спрашивай, только учти: я перезабыл все молитвы. Ты уж подскажи мне, какие слова принято говорить на исповеди.

– Не надо слов, какие принято говорить. Ты еще помнишь десять заповедей?

– Я убивал, – заговорил Мартин, прикрыв веки. – Я крал. Я лжесвидетельствовал. Я прелюбодействовал…

* * *

– Значит, госпожа Осень приходит к деревьям, а не к людям, так, мама?

– Да, сынок. К людям приходит только Смерть.

* * *

Когда тело Мартина, завернутое в старую мешковину, забросали сырой землей и воткнули в свежую могилу две палки, связанные крестообразно, капитан жестом подозвал к себе монаха. Тот подошел, почти не оскальзываясь на мокрой глине, остановился в двух шагах, откинул с лица капюшон.

Нехорошее лицо у монаха. Угрюмое, с тяжелым подбородком, рубленым носом. И губы сложены надменно, изогнуты, как сарацинский лук. При виде таких служителей Божьих суеверные бабы спешат обмахнуться крестом и плюнуть.

– Уж очень вовремя ты появился, – сказал ему Агильберт вместо благодарности. – Мои люди впали бы в уныние, если бы знали, что им предстоит умереть без покаяния.

– Иисус сказал: «Исповедуйтесь друг другу», – напомнил монах, глядя на капитана странными, очень светлыми глазами.

– Всегда лучше, когда работу делает профессионал, – возразил Агильберт. – Мои ландскнехты обучены убивать. Смею тебя заверить, они делают это добросовестно. А ты обучен отпускать им грехи. Вот и превосходно. Пусть каждый занимается своим делом.

Монах шевельнул бровями и еле заметно раздвинул губы в усмешке, которая была и не усмешкой вовсе.

– Ты что-то хотел мне сказать.

– Да. Оставайся с нами, – прямо предложил Агильберт. – Ты бродяга, как мы, привык к походной жизни. И ума у тебя побольше, чем у нашего Валентина. Не станешь соваться под пули.

– Валентин? – переспросил монах. – Так звали вашего капеллана?

Агильберт кивнул.

– Храбрец был, – добавил капитан, желая показать этому незнакомому монаху, как велика понесенная отрядом потеря и как мало надежды ее возместить.

– Валентина застрелил булочник в Айзенбахе, когда святой отец полез грабить, – сказал монах.

Агильберт ошеломленно замолчал. Но пауза длилась недолго, после чего капитан громко расхохотался.

– Ай да святоша! – сказал он. – Даже это вызнал. Не зря столько времени торчал у Мартина… Так останешься? Я буду платить тебе пять гульденов в месяц.

– У Эйтельфрица капеллан получал тридцать пять, – заметил монах.

– Тебе-то что?

Монах пожал плечами.

– Я останусь с вами, пока во мне будет нужда.

И повернулся, чтобы уйти.

– Погоди ты, – окликнул его капитан. – Звать-то тебя как?

Монах повернулся, глянул – высокомерно, точно с папского престола, и ответил чуть не сквозь зубы:

– Иеронимус фон Шпейер.

Так Свора Пропащих обрела нового духовного наставника взамен отца Валентина, который большинству годился в сыновья.