Дневник благодарности - Наталья Куценко

ходить, ушли на обед в столовую, а те, кто не может — тихонько лежат в палатах. В конце коридора окно, подоконник плотно уставлен цветами в горшках, рядом с ним ветвистые подставки и на них тоже цветы. Будто от такого это место может показаться не таким мрачным. Особенно если учесть, что сразу рядом с окном туалет, и резкий запах дезинфицирующего средства доносит сквозняком аж досюда.

Мне холодно, очень хочется снова в постель. Я кое-как проворачиваю колеса тяжелой, древней каталки, хочу приоткрыть дверь в палату, чтобы понять, долго ли еще, но уже почти достигнув цели, замираю. Из-за двери доносятся голоса, я сразу узнаю санитарку с противным сверлящим голосом и другую женщину, кажется, это уборщица.

— … ну что за неблагодарный! Нет, ну ты бы видела с какой он рожей всегда на меня смотрит! — возмущается санитарка. — Будто ему весь мир обязан!

Она что, про меня? Занимательно…

— И не говори, Люд, такая молодежь сейчас невоспитанная…

— Да не в молодежи дело! У меня племянники, так нормальные, а этот же… И главное, ты бы видела, когда его сюда перевели, и к нему тот мужик в костюме приходил, — это они о Вадиме? — Ну тот, я тебе говорила, он нашему Сергеичу еще так строго, мол, мальчику нужна отдельная палата и всяческий уход. Тьфу! А то, что больных некуда девать, на это ему плевать! Так этот мне еще деньги совал, но я — не взяла! — с гордостью говорит ведьма. — Еще не хватало мне от таких деньги брать! Я тут уже семь лет работаю, за такие гроши мою-подтираю, а он мне свою пятисотку, как какой-то бомжихе сует!

— Ну и дура, — отвечает уборщица. — Взяла бы, ему не обломится. Все равно ведь на парня жалуешься.

— Ой, пацан вообще, — не слушая, что ей говорят продолжает ведьма. — Так я ж что хотела сказать, когда его сюда перевели, и этот расфуфыренный приходил, он ему сказал, что отец то его, царство ему небесное, скончался. А этот паршивец, хоть бы одну слезу проронил. Ничего! Представляешь? У него точно с психикой что-то не так, я тебе говорю. Не зря к нему Данил Иванович таскается каждый день! А от него уходит — будто его упырь покусал!

— Так ведь полагается, вот и ходит.

— Вот увидишь, его отсюда в психоневрологический заберут, как пить дать!

— Ой, да не мели ты, Людка! Он ведь еще ребенок, какой ему ПНИ?

Я чувствую, что сейчас взорвусь. Как они смеют обсуждать меня! Как они вообще… Да кто они такие?! Если бы я мог ходить, я, наверное, выбил бы эту чертову дверь с ноги, но я ничего не могу. В голове нарастает шум, пульс молотком стучит в висках, перед глазами плывут круги. Я не соображаю, что делаю, только понимаю, что усиленно кручу колеса. До боли в руках, только бы быстрее подальше отсюда. Кажется, я прищемил палец, но мне плевать. Я разгоняюсь насколько это возможно, а потом — грохот и боль в ребре. Коляска переворачивается, и я понимаю, что лежу на полу у стены, весь в земле и листьях. Видимо, я с разгона врезался в эти чертовы подставки с цветами. И очень болит голова, так, что я готов выть. На грохот из моей палаты выскакивают уборщица с санитаркой, и обе, размахивая руками, подлетают ко мне, орут что-то несвязное, что-то о том, что я паршивец и что я это специально. Потом приходит санитар, поднимает меня словно куклу, усаживает в коляску. А я смотрю на красные злые лица этих теток и мне становится смешно, и не сдерживаясь ржу, как сумасшедший.

— Ах ты гаденыш! Так и знала, что ты специально это сделал!

— Ну что тут у вас? — это на шум пришел Петр Сергеевич.

— Он цветы разбил! — орет санитарка, тыкая в меня пальцем.

— Так, Людмила, успокойтесь. Ну не справился с коляской, с кем не бывает? Зачем такой шум поднимать?

— Да вы не понимаете, Петр Сергеевич…

— Так, а ну хватит! Кирилл, отвези Дорохова в палату. Леночка, уберите тут все, а вы, Людмила, пойдемте-ка, я вам чаю налью, кажется, вы перевозбудились.

«Ненавижу это место! НЕ. НА. ВИ. ЖУ.

И нахера я опять пишу это? Опять то же самое. Опять приходил псих-олог. От него странно пахло. Такой затхлый запах, будто вещи в закрытом шкафу год пролежали. Мне кажется, он сам не знает, что такое благодарность. И сам этот мир ненавидит. И мне еще пытается что-то там доказать. Спрашивал, пишу ли я. Я сказал, что пишу, даже зачитал ему. Он, кажется, был не сильно доволен. Грустно и укоризненно смотрел на меня, и постоянно теребил очки. Гребанные очки! Спросил, как я себя чувствую. А как должен себя чувствовать человек в моем положении? Херово, блядь! А он сказал, что я много матерюсь. И поморщился. Да пошел он! Блядь, блядь, блядь. Вот. Сколько хочу, столько и буду материться! Пусть подавится!

И эти сучки пусть подавятся! Одно хорошо, их рожи были бесценны. И цветы эти гребаные — нахрен!

А, ну и самое крутое — для прикола сказал этому очкарику-психу, что мне объявили, что я больше не буду ходить. Он расстроился и ушел. Видимо, к лечащему ходил. Потом вернулся и сухо сказал, что с таким не шутят, и мне нужно быть осторожнее со словами, вдруг сбудутся. Придурок. До сих пор как вспомню — ржать хочется.

Соседа так и не подселили. Может завтра?»

***

Сегодня воскресенье. А это значит, что врача нет, из медсестер только одна, а еще это значит, что ко мне придут гости.

Вообще, ко мне мало кто ходит. Вадим, ну это понятно, он, видимо, решил, раз они с отцом были коллегами, то он просто обязан за мной приглядывать. И Сашка, моя соседка по подъезду. Мы в одной школе учились, только она на класс младше, несмотря на то, что мы с ней одногодки. Сейчас она учится в выпускном классе, собирается поступать туда же, где я учусь, на экономический. Я пытался ее отговорить, говорил, что это ужасно скучно, но она упертая. У нее куча дополнительных занятий, впереди экзамены, а ехать от нашего дома до больницы надо через весь город, так что приходит она ко мне только по выходным. Наверное, это единственный человек, которого я не против видеть, она хотя бы не достает вопросами, но и в ее глазах я то и дело вижу жалость, и потому рад, что приходит она редко.

— Клим? — Сашка чуть-чуть приоткрывает дверь, так что мне видно только ее веснушчатый нос.

— Я не сплю, — отзываюсь я.

Сашка проходит дальше, по ее смущенному лицу я понимаю, что сегодня она не одна.

— Климушка, — мама Сашки, тетя Ира, сносит ее плечом, устремляясь к моей кровати. На ее лице приторная улыбка, а в руках куча пакетов.

— Добрый день, Климентий, — а это уже заходит отец Сашки, дядя Миша. Тоже улыбается, но серьезно. Как у него это получается?

Сашка садится на свободную кровать, укладывая рядом увесистый рюкзак. Она и так не особо разговорчивая, а при родителях вообще ведет себя очень тихо, да и тетю Иру непросто перебить.

— Климушка, ну как ты? Тебя хорошо кормят? Совсем ты похудел… Я тут тебе принесла, котлетки, пюре, супчик, — тетя Ира достает из пакетов пластиковые судочки, садясь на стул.

Дядя Миша тем временем разглядывает палату, подходит к окну, проверяет батареи и одобрительно хмыкает; потом возвращается, осматривая телевизор, маленький холодильник, который я попросил выключить, так как он ужасно тарахтит, заглядывает в туалет.

— Недурно, — одобрительно кивает он. Они еще не были в этой палате, в первый раз они приходили, когда я еще был в интенсивной. — Молодец, Вадим.

— Ты кушай, кушай, — продолжает тетя Ира, доставая ложки и вилки.

— Мне много нельзя, у меня диета, — пытаюсь отказаться я, но энтузиазм этой женщины не сломить, так