Бертран из Лангедока - Дмитрий Володихин

Итье скоро вернулся в опочивальню – с красным пятном на щеке и большим серебряным блюдом, полным мяса, в руках.

Бертран повелел снять с себя латные рукавицы и кольчугу, ибо на кровать повалился, как был, в кольчуге и грязном плаще. Итье помог батюшке от лишнего груза освободиться. Воды раздобыл, чтобы умылся батюшка.

– Где Жеан? – спросил Бертран сердито.

Итье пожал плечами.

– Когда подходили к замку, с нами был, а дальше – кто ж за ним смотрит…

Умывшись вслед за отцом, Итье подсел на кровать, сунул щенку косточку, и они с отцом принялись за ужин.

Искоса поглядывая на сына, Бертран наконец спросил:

– Кто это вас приложил?

– Хауберт, – ответил Итье с набитым ртом. И покраснел слегка.

– За что?

– За ваше распоряжение насчет охраны ворот. Сказал: как поступать, и без меня знает.

Бертран головой покачал.

– Что ж вы не передали ему, что это я велел?

– Не успел.

– Ну хорошо, он вас приложил – пьяная брабантская скотина, что с него взять… А вы?

Итье отвернулся.

Бертран слегка потянул его назад за волосы:

– Ваши предки, Итье де Борн, сражались в Святой Земле. А вы позволяете всякой сволочи бить себя.

Итье молчал. Бертран выпустил его и снова принялся за мясо. Помедлив, Итье последовал его примеру. Он так ни слова и не проронил.

В конце концов молчание прискучило Бертрану.

– Нашли ход?

– Нет.

– А винный погреб?

– Почти все пьяны, – спокойно ответил Итье.

– Ладно, пусть. Заслужили. А где Юк?

– Дрыхнет где-то.

– Цел?

– Что ему сделается…

– Раненых много?

– Двое, вроде бы. Хауберт говорил. Еще говорил, что один к утру помрет.

Бертран отставил блюдо.

– Заберите это. И щенка возьмите. Хауберту не отдавайте. Слишком хорош для такого мерзавца. Пусть лучше ваш будет или Эмелине подарите – она давно такого хотела. Ступайте. Я спать хочу.

Помолчал, а после добавил почти блаженно:

– А Аутафорт теперь мой. Только мой.

И почти тотчас безмятежно заснул.

* * *

Через четыре часа, разбуженный первым солнечным лучом, поднялся. И сразу улыбнулся, вспомнив, где находится и почему.

Итье де Борн всю ночь не спал – переживал свой первый бой, а то просто, без всякой думы, со щенком играл и холодное мясо жевал, время от времени уделяя щенку лакомый кусочек. Так и просидел рядом с отцом всю ночь, глаз не сомкнув.

В который уже раз подивился Итье на отца своего и господина: единственный, может быть, из всех людей просыпался Бертран де Борн с улыбкой, как будто ожидал от жизни одной только радости.

* * *

Утро застало Хауберта в винном погребе. Прибегнуть к обильным возлияниям заставил капитана пренеприятнейший казус: нахальный юнец, оруженосец господский, сперва нагло отдавал ему – Хауберту-Кольчужке! – распоряжения, как должно командовать «одиннадцатью апостолами», а после, когда Хауберт проучил сопляка, – смазал ему по толстой румяной физиономии, обругал и пригрозил убить. Самое неприятное заключалось в том, что Итье де Борн, хоть и сопляк, а ведь действительно убьет.

Утешив добрым вином из господских бочек душеньку, опечаленную гнусными поступками окружающих, Хауберт мирно заснул.

И вот, едва настал рассвет, как свалилась новая напасть: замерзший солдат трясет капитана за плечо и требует прислать смену. Едва продрав глаза, капитан заревел:

– Ты как посмел уйти!

– Там Клаус, – сипло сказал солдат. – А я отсюда никуда не пойду. Ты что, взялся уморить нас на этом собачьем холоде?

Хауберт пинками и проклятиями выгнал на мороз двух полусонных брабантцев, а следом за ними выбрался из погреба и сам – поглядеть, что происходит вокруг.

Ничего из достойного изумления не происходило. Убитые – их снесли на первый этаж башни – за ночь окоченели. Всего их, насчитал Хауберт, было четверо. Пятый остывал наверху, в оружейной, в башне, коли за ночь действительно помер, как собирался.

Пройдя еще несколько шагов, капитан обнаружил Итье, сына эн Бертрана. Уморившись, малец лежал на сундуках с приданым домны Агнес. И белый щенок спал на его руке.

Итье сел. Щенок с готовностью вскочил и замахал хвостом.

Хауберт остановился.

Несколько секунд оба настороженно смотрели друг на друга. Затем Хауберт широко улыбнулся и сказал Итье, что не сердится. Итье не ответил – только губы дрогнули, слегка покривившись.

– Где эн Бертран? – спросил Хауберт.

Итье несколько раз провел ладонями по лицу, словно стряхивая сон. Поглядел в узкое оконце. Утренний свет безуспешно пытался прорваться сквозь толстые стены.

– В это время отец всегда в часовне, – сказал Итье холодно.

Хауберт поднял широкие светлые брови.

– Вот как? – промолвил он.

– Да, – сказал Итье. – Отец очень благочестив и набожен. У тебя было время это заметить.

– М-м… да, конечно, – протянул Хауберт.

Он, Хауберт, конечно, примечал, что эн Бертран никогда не употребляет бранных слов. И молится усердно. К сожалению, походная жизнь не всегда…

– Каждое утро, встав с первыми лучами, мой отец отправляется в часовню, как и подобает доброму католику, – с торжеством продолжал Итье, – и истово молит Господа простить не только свои грехи, но также и те, что совершали его родители, дабы души их были укреплены этими молитвами.

– Похвально, – пробормотал Хауберт, несколько сбитый с толку. – А что, родители эн Бертрана совершали какие-то ужасные грехи?

– Нет, – ответил Итье еще более высокомерно, – родители эн Бертрана были весьма благонравные и уважаемые люди. По убеждению отца моего и господина, они совершили лишь один непростительный грех…

Хауберт поневоле заинтересовался:

– Какой же?

Итье де Борн ответил:

– Зачали Константина.