Девятый император - Андрей Астахов

Весь сечень[11]горожане и ополченцы под руководством Радима и Якова Млына укрепляли город. Скаты под стенами расчистили до берега Тверца и полили водой так, что ногу нельзя было поставить. Радим собственноручно обстучал в пряслах каждое бревно, чтобы найти гнилые и треснувшие, и если какое-нибудь место казалось ему не очень прочным, стена тут же укреплялась. Всех городских кузнецов обязали ковать оружие, а сбегов пускали в город с одним условием – часть их имения забиралась на оборону. Если имения не было, самого сбега или его близких зачисляли в ополчение. Через две недели Радим набрал еще двести человек ополченцев из горожан и сбегов и сам наблюдал, как мужики учатся обращаться с копьями, топорами и луками.

– Придут монголы, – говорил он мужикам, – одно у нас будет спасение: крепко стоять на стенах, защищая город и живот свой. Кто побежит, получит стрелу в спину. Кто будет смуту чинить, сам стервеца зарублю!

Особой заботой было съестное. Всю снедь, что свозили в город купцы и крестьяне, Радим велел записывать и учитывать. Часть хлеба отправляли в Новгород, другую забирали на осадный припас. Продавать съестное на торжище в городе могли только те, кто сдал воеводе оброк натурой – зерном, мясом, солью, рыбой свежей, сушеной или копченой, салом или медом. С иноземцев взял налог деньгами, по четверти рубля с человека. Припасы свозились в детинец, и вот надо же – занялся в амбарах пожар, то ли от искры случайной, то ли вражина какая подожгла. Хорошо, вовремя спохватились, пламя разгореться не успело.

Млын начал с обычных дел: закончена починка южной стены, за валом набито еще несколько сот рожнов для защиты от конницы. Купцы из Старой Руссы привезли в город тридцать подвод с зерном, мороженым мясом и рыбой в тузлуках. Продолжается обучение рати. Денежных сборов за прошлый день сделано на одиннадцать кун с четвертью. Радим слушал, кивал головой.

– Все у тебя?

– Все, воевода. Остался пустяк один.

– Что за пустяк?

– Пришел тут один… Все утро к тебе просится, говорит, нужен ты ему зело.

– Местный или сбег?

– Сбег из-под Суздаля.

Радим хотел ответить дружиннику, но поперхнулся, закашлялся, потянулся за кубком с отваром. Пот выступил у него по телу, слабость навалилась камнем. Вот ведь счастье выпало разболеться, когда работы невпроворот!

– Вот бесова лихоманка! – выругался Радим. – Мочи нет, как устал лежать вот так без дела. Слава богу, что ты у меня есть, дело справно ведешь.

Млын улыбнулся в седую окладистую бороду.

– Скажешь тоже, воевода, – буркнул он. – Так звать этого?

– Ходока-то? Говорит, важное дело?

– Говорит, важное.

– Ну, зови. Все одно лежу, как чурка с глазами.

Млын вышел. Радим снова закашлялся, отхаркнул мокроту – першение в груди вроде улеглось, но ребра болели, то ли от кашля, то ли от лежания. Отвар был горьким. Интересно бы знать, чего там эти травознатцы намешали. Придет Млын, надо меду горячего с имбирем и перцем спросить.

Вернулся старый дружинник, а за ним следом плелся проситель, худой сутулый человек неопределенного возраста в поношенной сермяге и лаптях. Вместе с ним в горницу вошел запах псины, заскорузлого пота и грязной одежды, такой ядреный, что Радим снова закашлялся. Ходок же не переставая кланяться и обметать пол своим грешневиком,[12]зачастил:

– Боярин-ста, не прогони холопа твоего! Выслушай убогого, ибо пришел не себя ради, а во избавление земли русской от супостата. Ибо глаголют в Писании: «Не убоишися от страха ношнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тме преходящия, от сряща, и беса полуденнаго…»

– Ты кто? – спросил Радим, вглядываясь в гостя. Молодому воеводе проситель не понравился: лицо красное, лисье, бороденка жидкая, глаза прячет и улыбка нехорошая.

– Смиренный слуга Господа нашего Иисуса Христа, – гость порывисто осенил себя крестом, – которого злая доля гонит по градам и весям. Ибо сказано: «Утверди его на твердом камени, и основай по Твоему божественному евангельскому гласу, егоже ни ветр, ни вода ни ино что повредити возможет…»

– Как звать тебя, ученый человек? – перебил собеседника Радим.

– В православном крещении наречен был Афанасием, но в миру чаще зовут меня просто Жилой за худобу мою и сухощавость телесную.

– Речь свою ты ведешь, как человек богомольный, духовный.

– Таков и есть, боярин! – Гость ударил себя рукой в грудь, выпятил тощую бороду. – С младости моей от Господа просвещен еси и на путь праведный наставлен. Но за грехи мои наказует меня Господь. Ибо сказано…

– Погоди, погоди… Откуда ты идешь?

– С полудня.[13]А ты, никак, хвор, боярин-ста? Вижу, горячка тебя измотала. Дозволь, я тебя полечу. Знаю я секреты трав и кореньев и веществ земных…

– Лучше отвечай, с чем шел ко мне. Мой воевода сказал, вельми важную весть ты нес.

– Еще какую важную, – Жила остановил взгляд на кубке у постели Радима, сглотнул ком в горле. – Прости дерзость мою, боярин-ста, но не позволишь ли ты мне отпить из твоего кубка меду малость? Шел я по стуже, закоченел весь и едва не застыл насмерть.

Радим усмехнулся.

– То не мед, отвар целебный, – сказал он. – Но коль замерз, так и быть угощу тебя. Млын, вели чего-нито принесть из горячего. Вижу я, пройдоха этот – питух,[14]каких поискать.

– Грешен! – Жила снова ударил себя рукой в грудь, делая вид, что не замечает, с каким гневом смотрит на него старый Яков Млын. – Спаси Христос тебя, боярин, за доброту, за баженье…[15]

Млын, свирепо сопя, вышел вон. Радим еще раз осмотрел гостя. На лазутчика монгольского не похож, скорее на бродягу. Таких вот висляг[16]и в мирное время немало, а уж в войну попадаются они сплошь и рядом.

– Ты, чаю, немало побродил за последние недели, – сказал Радим, – повидал много. Жду, когда сказывать начнешь.

– Уже начинаю, – Жила сделал многозначительную мину, поднял взгляд к потолку, будто желал на бревнах стропил прочитать нужные для своего рассказа слова. – Родом я из этих мест, и предки мои жили тута издревле, еще со времен князя Юрия Долгорукого. Прапрадед мой был родом из Чернигова, но бежал от утеснений половецких и поселился близ Торжка на выселке. Выселок этот есть до сих пор, Узорово прозывается…

– Давай по сути, – нетерпеливо перебил гостя Радим. – Ты о важной вести говорил.