Хроники Порубежья - Юрий Рудис

Когда Иван вышел из круга, то и на него стали недобро посматривать. Несколько воинов остановились неподалёку, негромко переговариваясь между собой, и звук их голосов был невнятен как шелест лесной листвы.

— Эй, коваль, сюда ступай, — позвал Волох. Иван было направился к нему, но дорогу заступили.

Тогда Волох протянул руку и стал выкрикивать слова заклятия, из которых Иван ни одного не понял. Но на покойников они, кажется, произвели впечатление. Словно ветер прошёл по толпе, тела стали терять очертания, размываться, не прошло и минуты, как вокруг не осталось ни одной живой души, кроме старика и Берсеня, и только тяжёлые волны густого тумана медленно перекатывались по полю.

— Мне от тебя согласие нужно. Вот коваль этот, он чужой здесь. Не выживет.

— Загадками говоришь. Ну, чужой, ну, не выживет. Мне его сторожить?

— Сторожить не надо. Тут иное. Не знаю, поймёшь ли.

— А ты попробуй.

— Видишь ли, Берсень, у каждого смертного есть своя дорога. Он её сам прокладывает, сам по ней и идёт. Теперь взять тебя. Ты своей дороги не избыл, потому — умер до старости.

Серые глаза Берсеня от этих слов слегка округлились и приобрели явственный оловянный оттенок, а губы скривились в иронической ухмылке, но, тем не менее, старика он не перебивал и слушал внимательно.

— А у этого коваля, или кто бы он ни был, здесь своей дороги нет. То есть, и восхоти он идти, а ногу поставить некуда — чужой. Вот что мне от тебя надо, дай ему путь.

— Ничего не понял, — честно признался Берсень. — Попроси ты меня рубаху снять, снял бы. Это понимаю. А то — путь. Да бери, не жалко. Только как же я тебе его дам? След что ли свой выну?

— Ты только согласие дай. Остальное — моя забота.

— Даю согласие.

— Хорошо, — сказал с облегчением Волох. — Руку протяни и не убирай, пока не скажу.

Теперь ты, — обратился он к Ивану. — Дотронься до его руки.

Ермощенко с опаской выполнил приказание, ладонь показалась ему твёрдой как камень и столь же холодной. Затем острая, невыносимая боль пронзила виски, он хотел закричать, но язык ему не повиновался, однако мука эта длилась всего несколько секунд, и вдруг боль стихла.

— Готово, — сказал Волох. — Берсень, прими руку.

Богатырь убрал руку, с сомнением посмотрел на неё, словно ожидал увидеть на ней какие-нибудь таинственные знаки, и вопросительно посмотрел на Волоха. — Точно всё?

— Всё, всё.

— И многих ты так облагодетельствовал гостей-то незваных?

— Ну, так уж и незваные. Я их, понятно, не зову. По мне и без них тут народу перебор. Но, еще раз повторю, зарок. Только ведь на мне свет клином не сошёлся. А много или нет… Раньше больше было, только, почитай, никто головы не сносил. Мои благодеяния жизни им не прибавили. Но давно уж никого не было. Думал уж и не будет никого. Но ошибся. И последняя моя просьба, Берсень. Мне еще Стрепет нужны и Коська, позвал бы ты их.

Берсень заложил два пальца в рот и оглушительно свистнул. — Жди, сейчас будут.

— Я, кстати, тоже ни черта не понял, — деликатно напомнил о себе Иван. — Домой-то меня отправят теперь или как?

— А и ступай, — почти ласково произнёс Волох. — Да забудь, пока что, всё что видел.

— Ну, и сволочь, ты, дедушка, — только и успел сказать Ермощенко, прежде чем провалиться в беспамятство.