Проклят тобою - Яся Белая

Ушибленные колено и локоть жутко саднят. Кое-как поднимаюсь, осматриваюсь, нащупываю в неровном свете луны узелок с пожитками и накидку. Закутываюсь поплотнее — от боли, холода и страха зуб на зуб не попадает. Но нужно идти, иначе будет только хуже.

Пути два: широкая просека, по которой унеслась карета Нильса, и узенькая тропинка, ныряющая за деревья и ведущая в лес.

Но — в лесу волки, медведи и может быть даже нечто похуже. Вон как недобро выглядят ближайшие деревья: перекрученные стволы, голые сучковатые ветки, похожие на когтистые лапы монстров, узловатые корни, выпирающие из земли. Кажется, вот-вот вырвутся наружу и пойдут на тебя, скрипя и потрескивая.

Брр! Ёжусь.

Дорога, по которой ехала карета, выглядит более разумным вариантом.

Прижимаю к себе вещи, нахожу в кармане коробочку с горошиной, перекатываю её. Это немного успокаивает.

Наконец, выбираюсь на дорогу. Луна заливает её светом, но есть в щедрости ночной царицы что-то насмешливое. Будто она бросает пригоршни серебра нищим. И те оголтело кидаются за ним. А луна наблюдает за людскими страстями, подперев рукой голову — гордая и совершенная в своей царственности. Но я благодарна ей, как те нищие, потому что со светом всегда больше уверенности, чем когда вокруг непроглядная тьма.

«На моей луне пропадаю я… — напеваю, чтобы хоть как-то взбодрится, отвлечься от мыслей, что огоньки, мелькающие в кустах сбоку, могут быть не просто светлячками. — … сам себе король, сам себе судья…»

Лесу несть конца. Он обступает со всех сторон. Он тёмен, он громаден, он дышит, ворчит, шевелится.

Я стараюсь идти быстрее.

Мы уехали не так уж далеко, утешаю себя, что совсем скоро покажутся дома. Или Ландар уже отправился меня искать. Он ведь будет искать? Я ведь ему нужна?

Рядом с грохотом выстрела в тишине ломается ветка, потом ещё одна и ещё. Слышится (или чудится?) тяжелое сиплое дыхание. Кто-то прёт напролом. Но выяснять, что за представитель местной фауны пожаловал, нет никакого желания. Я срываюсь с места и несусь прочь. Дальше, как можно дальше. И не орать. Главное, не орать.

Во рту солоно от слёз, силы на исходе, дыхания не хватает и в боку колет. Кажется, меня вот-вот вывернет наизнанку.

Но луна, должно быть, устала от однотипной картины бегущей в ночи меня. Она задёргивает шторку-тучу с пренебрежением аристократки, раздосадованной представлением в бродячем театре. И я слепну.

Я оказываюсь одна в кромешной густой шевелящейся тьме.

Глотаю её, просто делая вздох. Пропитываюсь ею. Наполняюсь, как сосуд.

Тьмы слишком много. Она давит на меня. И я падаю на колени, вытягиваюсь в струнку, запрокидывая голосу, сжимаю кулаки и кричу.

Громко, надсадно, срываясь в истерику.

И тьма отзывается. Она отвечает мне скрипучим старушечьим голосом:

— Кто посмел меня тревожить?

Косая алая молния ударяет в землю, и я вижу (теперь вижу!) согбенную фигуру в лохмотьях и с узловатым посохом. Лица её почти не видно из-за низко надвинутого капюшона. И хотя в неровном свете точно не разглядеть, кто именно передо мной, я уверена, что это — женщина. Очень-очень старая. Может быть, какая-нибудь здешняя Баб Яга.

— Я — Хранительница Перепутья, — отзывается она на мои несущиеся вскачь испуганные мысли. — И ты, смертная, осмелилась потревожить меня своими гадкими воплями.

Мне не до церемоний. Гадкая так гадкая.

Ползу к ней на коленях, бормочу:

— Бабушка! Добрая госпожа! Я путница… заблудилась… страшно…

Она толкает меня ногой, и я падаю на спину.

Старуха нависает надо мной, и во вспышке очередной молнии я замечаю длинный крючковатый нос и грязные лохмы, выбивающиеся из-под капюшона.

— Не смей называть меня «доброй», — шипит она, постукивая мне по лбу когтистым пальцем, и становится ещё страшнее, чем тогда, когда нечто ломилось через лес. — Я продала свою доброту и вырвала своё сердце.

Моё же от таких слов пускается вскачь. Тихо скуля, пытаюсь, пятясь, отползти от этой полоумной бабки. Удаётся перевернуться на четвереньки. Так уже сподручней и быстрее. Одежда жутко мешает, путается, лезет под руки, замедляет движения.

Но удрать не удаётся: нечто шершавое и прочное, как верёвка, обвивает мою шею, и тянет назад с невероятной силой. Хриплю, пытаюсь содрать с себя путы, но лишь в кровь обдираю пальцы. Закашливаюсь, и глаза вот-вот выскочат из орбит.

Падаю у ног старухи и только теперь понимаю: то был хвост — длиннющий, лысый, как у крысы, заострённый на конце.

К горлу подступает тошнота.

Она касалась меня этим!

— Куда собралась? — скрипит хранительница Перепутья. — Разве я отпускала тебя?

Сижу, нелепо раскинувшись, опираясь на сведённые ладони, мотаю головой:

— Нет-нет-нет… — а что нет, не знаю и сама.

Старуха вновь склоняется ко мне, едва не клюнув горбатым носом:

— Если у меня нет сердца, не значит, что я не хочу его иметь…

Слова проникают в сознание, как яд змеи — в кровь. Парализуют, лишают воли.

— И твоё, — она прикладывает к моей груди когтистую лапу, — мне вполне подойдёт. Такое молодое, такое дерзкое сердце.

Она облизывается и ухмыляется.

Я отчетливо вижу алчное безумие в её глазах.

Вокруг снова светло — луна заскучала и решила вновь выглянуть из-за занавески. Но при свете бабка выглядит ещё гаже.

— Я заберу твоё сердце на три года, три месяца и три дня. И если ты сможешь заслужить его — получишь назад. А нет — останешься бессердечной. Как и я.

Она трескуче хохочет, потом резко выбрасывает ладонь вперёд, пробивая мне грудь, и хватает сердце.

Не могу дышать, не могу кричать.

Только хватаю ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Хранительница Перепутья ухмыляется, сжимает пальцы внутри меня, и ослепительная вспышка абсолютной боли потрясает всё моё существо, чтобы небытие могло раскрыть свои объятия и принять обмякшее тело…

… три года…

… заслужить…

Последнее, что замечаю, как разжимаю ладонь, и из неё, чуть подпрыгивая на камнях, выскакивает горошина…