Правдивый ложью - Валерий Елманов

Едва они удалились, как Федор, не скрываясь, облегченно вздохнул, словно свалил с плеч тяжкий груз, и устало вытер лоб платком. Во взгляде Ксении, устремленном на него, явно читалось уважение и… удивление.

С чего бы последнее? Или…

Батюшки-светы, да неужто мы сейчас первый раз взбунтовались?! Вот те раз! Ну что ж, с почином вас, Федор Борисович. Дай только бог, чтоб и дальше у тебя нынешнего пылу хватило.

Заметив, как смотрит на него сестра, мой ученик приосанился и горделиво выпрямился.

Ксения прикусила нижнюю губку и, немного помедлив, вдруг встала, отвесив Федору поклон.

– Благодарствую, братец. Ныне зрю – и впрямь есть у меня заступа.

Ну не голос, а колокольчик. Век бы слушал. Жаль только, что чуть слезливый – вон, опять два ручейка побежали. И как быстро, да прямо по румянам.

– И… тебе тож благодарствую, княж Федор Константиныч. – Последовал второй поклон. – Ты хошь и не родич, ан первым вступился, не стал никого ждати.

Я с трудом сдержал улыбку. Ну женщины, ну язвы. Все-таки не утерпела, подколола брательника.

А что, все правильно. В другой раз наука – не тяни до последнего.

Хотя да, царевича тоже можно понять – все-таки отважиться на самый первый в жизни бунт тяжко. Вон, весь платок мокрый, да и самого, наверное, хоть выжимай.

– И тебе благодарствую, Ксения Борисовна, – не остался я в долгу и тоже, встав, поклонился ей, склонив голову до самого блюда с солеными грибами.

– А мне-то за что же? – изумилась она.

Я растерянно пожал плечами. За то, что подвигла брата на первый мятеж против матери, – не скажешь. Тогда что отвечать? Или как дядька учил: «Не знаешь, что говорить, говори правду»?

А вот и скажу.

– Да за то, что ты есть. Когда такой красой любуешься – все невзгоды пустяком кажутся.

– Красой… – засмущалась она и вдруг испуганно ахнула. Даже сквозь обилие румян, там, где слезы проточили узенькие дорожки, было видно, как побледнела царевна. – Да какая ж краса-то?! – простонала она и опрометью кинулась к умывальнику.

Кажется, пришла и наша с царевичем очередь улыбаться, благо что Ксения стоит спиной и не видит, как мы понимающе переглядываемся.

Правда, мой ученик быстро посерьезнел и напомнил мне:

– Ты, княже, сказывал, что опосля растолкуешь про грамотку. Прости, но уж больно диковинными показались мне твои слова, будто писана она не… – Он замялся, но после короткой паузы взял себя в руки и твердо произнес: – Не Дмитрием Иоанновичем, а тобой. Так что ж выходит, поддельная она? Тогда нам и впрямь смерть.

– Не совсем так, – замялся я. – Писана она действительно его рукой. Но потом, когда твой родич Семен Никитич подослал в Путивль монахов с ядом…

– С ядом?! – ахнул Федор, и даже Ксения мгновенно притихла, перестав плескаться водой.

Тьфу ты, черт. Неудачно как ляпнул.

Ну теперь делать нечего – придется выкладывать как есть. К тому же изрядную часть ему все равно надлежит знать. Хотя бы для того, чтобы любой поворот грядущих событий не стал неожиданностью.

Излагал я кратко, опустив ненужные подробности вроде расстрела, но Федор был дотошен в своих расспросах, потому вскользь пришлось упомянуть обрыв над Сеймом.

Годунова больше всего восхитило то, что я выжал из Дмитрия клятву не трогать их семью как раз там, во время моего расстрела.

Царевну же потрясло вообще все, и, хотя я закончил описание своих приключений достаточно быстро, Ксения и за это недолгое время успела дважды присесть за стол, дважды залиться слезами и столько же раз упорхнуть к рукомойнику.

– И что же теперь? – растерянно спросил Федор.

– Ничего, – равнодушно пожал плечами я. – Через пару дней поеду в Серпухов и там потолкую с ним еще разок, авось вразумлю.

– Вразумлю… – протянул он и встрепенулся: – Надобно было врата повелеть закрыть! – И сокрушенно вздохнул. – Теперь уж поздно – послал, поди, гонца Басманов. – Но тут же схватился за голову, вспомнив собственный недавний разговор с боярином. – Сами советовали, сами!

– И правильно советовали, – кивнул я. – Пусть сообщает. Я примерно даже знаю, что именно. – И, представив Басманова, склонившегося над листом бумаги и старательно выводящего буковку за буковкой, усмехнулся, мысленно процитировав:

А всему виной Федот,

Энто он мутит народ —

Подбивает населенье

Учинить переворот!..[25]

Царевич моей усмешки не понял. Пришлось пояснить:

– Авось к тому времени, когда я приеду в Серпухов, первый гнев у него спадет, и мне будет полегче с ним разговаривать.

– Не-эт, туда тебе ехать никак нельзя, – убежденно произнес Федор. – Он же враз повелит тебя казнить.

Я посмотрел на Ксению, которая после слов брата вновь залилась слезами и в очередной раз метнулась к рукомойнику, и негромко заметил:

– Не пугай сестру – ни к чему. Лучше вспомни Марка Аврелия.

– Делай что должен, – вздохнул он.

– Вот-вот. А там уж как бог даст, – изменил я концовку фразы римского императора. – Знаешь, царевич, чтобы человек понял, что ему есть для чего жить, у него должно быть то, за что стоит умереть, и невелика цена жизни того, кому ничто не дороже ее самой, уж ты мне поверь. Да и вообще, лучше умереть, пока хочется жить, чем дожить до того, что сам пожелаешь умереть, ибо последнее куда хуже. И… тсс. – Я прижал палец к губам, кивая на Ксению, уже завершающую очередное омовение, после чего громко произнес, обращаясь к ней: – Воистину, царевна, все эти белила и румяна только портили твой прекрасный лик. – И еще раз предостерегающе посмотрел на своего ученика.

– Впервой я так-то, – простодушно пояснила она. – Хотелось как лучше. – И вновь зарделась от смущения.

Попутно удалось решить и еще один щекотливый вопросец, причем к общему удовлетворению.

Выслушав мой деликатный намек на то, что с занятием царских хором Мария Григорьевна несколько поторопилась и надо бы их освободить, Федор невозмутимо разъяснил, что, оказывается, тут все правильно.

Мол, завсегда, когда еще Борис Федорович выезжал на богомолье или еще куда, в палатах всегда оставался кто-то за царя, который там дневал и ночевал.

– А уж престолоблюстителю сам бог велел, – усмехнулся он.

Правда, местечко для будущего переезда мы все равно подобрали, причем вполне приемлемое. Оказывается, в свое время, спасая людей от голода, царь затеял грандиозные стройки, в числе которых было и строительство некоего Запасного дворца.

Ранее на этом месте стояли деревянные терема сыновей Ивана Грозного, а Борис Федорович на месте их хором воздвиг здоровенное и почти пустующее сейчас здание аж на четыре этажа, причем все, кроме верхнего, каменные. Да и длина его впечатляла – не меньше пятидесяти сажен.