Архив - Виктория Шваб

На следующий день в моем списке за Мелани Аллен десяти лет появляется Джина Фрит четырнадцати лет. Но стоит мне высунуть нос из комнаты, как появляется мама в фартуке со стоваттной улыбкой на лице, сует мне в руки коробку чистящих средств, а сверху громоздит увесистую книгу.

— Время трудовой повинности в кафе!

Она говорит с таким видом, будто выдает мне награду. Рука еще побаливает, и коробка опасно накреняется — содержимое вот-вот высыплется на пол.

— Что делать с чистящими средствами, я еще могу придумать, но вот к чему мне книжка?

— Папа нашел твой список для чтения.

Я растерянно смотрю на маму, затем, красноречиво — на календарь и за окно, где ярко светит солнце.

— Но ведь сейчас лето.

— Именно. Это список на летние каникулы, — жизнерадостно говорит она. — А теперь приступай. Можешь убираться или почитать, или сначала убраться, потом почитать, или почитать, а потом…

— Ладно-ладно, я поняла. — Я могла бы отпроситься, соврать что-нибудь, но мне все еще нехорошо после того, что произошло вчера, и я была бы не против пару часиков побыть М. Почувствовать вкус нормальной жизни. К тому же в кафе есть дверь в Коридоры.

Лампы сонно моргают, когда, спустившись, я зажигаю свет. Я ставлю коробку на прилавок и беру в руки книгу. «Божественная комедия» Данте. Они издеваются? На обложке с клубами адского огня стоит метка, что это специальное издание для подготовки к тесту на поступление в вуз, и к нему прилагается словарь. Я открываю первую страницу.

Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…

Ну уж нет, большое спасибо.

Я бросаю Данте на стопку запыленных простыней в углу, и она с гулким шлепком поднимает столб пыли. Настало время уборки. В спертом воздухе помещения стоит запах мыла, а из-за каменной отделки пола и прилавка кажется, что здесь холодно даже в летнюю жару. Я открываю окна и приступаю к работе.

Я смешиваю какую-то вонючую мыльную субстанцию, едкую настолько, что она грозит растворить мои перчатки, разъесть кожу и отполировать добела кости. Она веселенького ярко-голубого цвета и начинает блестеть, когда я размазываю ее по мрамору. Кажется, я даже могу слышать, как она разъедает грязь на камне. Я щедро вожу губкой во все стороны, и мой закуток на полу даже начинает чем-то напоминать мамин.

— Глазам своим не верю!

Я поднимаю голову и вижу, что Уэсли раскопал под простынями старый металлический стул и примостился на нем задом наперед. Основную часть мебели вынесли во двор, но несколько стульев, включая этот, задержались в кафе.

— Неужели под всей этой пылью погребена нормальная комната? — Он свешивает руки и упирается подбородком в спинку стула. Я не слышала, как он вошел.

— Доброе утро, — добавляет он. — Здесь, кажется, кофе не угощают?

— Увы, пока нет.

— И вы при этом зоветесь кофейней?

— Если говорить точнее, на вывеске написано «скоро открытие». — Я поднимаюсь на ноги. — Ну, что привело тебя в будущую кофейню Бишопов?

— Я тут подумал…

— Опасное занятие.

— Это точно. — Он игриво изгибает одну бровь. — Я решил спасти тебя от мук одиночества среди угрюмых дней и утомительных домашних забот.

— Да неужели?!

— Я понимаю, великодушно до неприличия. — Он замечает отложенную мной книжку, тянется к ней и проводит пальцами по тиснению.

— Что тут у нас?

— Летнее чтение, — говорю я и снова принимаюсь тереть прилавок.

— Им должно быть стыдно за это, — говорит он, пролистывая страницы. — Ведь обязаловка способна разрушить очарование даже самой лучшей книги.

— Ты читал его?

— Несколько раз. — Я удивленно поднимаю брови, и он смеется. — Опять этот скептицизм. Внешний вид может быть обманчив, Мак. Я не только воплощение красоты и обаяния. — Он принимается пролистывать дальше. — И насколько ты продвинулась?

Я издаю стон как от зубной боли и продолжаю тереть гранит:

— На две строки. Может, на три.

Теперь его очередь удивляться. Но он ничем себя не выдает.

— А знаешь, некоторые книги лучше слушать, чем читать.

— Да ладно!

— Я серьезно. И я тебе это докажу. Ты убирайся, а я тебе почитаю.

— Идет.

Я с азартом работаю губкой, а он кладет книгу на спинку стула и начинает не с первых строк, а открывает где-то в середине, прокашливается и начинает:

— «Здесь мною входят в скорбный град к мученьям…»[4]

У него ровный, мелодичный голос.

— «Здесь мною входят к муке вековой…»