Дикое поле - Александр Прозоров

* * *

Идти по ночам удавалось только первые десять суток. Затем прекратились и ночные заморозки, и Девлет-Гирей, дабы не мучить воинов понапрасну, разрешил двигаться днем. Если только это можно было назвать движением: глина налипала на колеса в таких количествах, что в крутящемся коме грязи узнать изделие человеческих рук было совершенно невозможно. Лошади сами не могли поднять ног из-за налипающих на них глиняных «башмаков» — не то что волочь что-либо за собой. С помощью связанных вместе вожжей и длинных веревок в каждую кибитку впрягали по четыре-пять коней, в упряжках оказались все заводные, запасные и прочие кони, но даже в такой дурной упряжи обоз тащился в несколько раз медленнее обычного пешего человека. При попытках ступить на землю сапоги степняков едва ли не в миг отрастали такими же бурыми комьями, да так, что потом у них не хватало сил забраться назад в седло. Мурзы уже начинали думать о том, чтобы бросить к шайтану все свои красивые шатры, ковры и припасы, махнуть рукой на набег и выбираться назад, к родным кочевьям, если это только возможно. Татары, при виде того, как их кони останавливаются, завязнув выше колена в грязи, и просто отказываются сдвинуться с места, не в силах поднять ног, спускались с седел и обреченно садились рядом.

Среди всего этого отчаяния бродил огромный русский в своей мятой кирасе, с бьющим по ногам мечом — его кобыла тоже отказывалась поднимать ноги, и он шел пешком, волоча на ногах пудовые комья, но совершенно не обращая на них внимания.

— Давайте, двигайтесь! — Он то наваливался плечом на окончательно засевшую кибитку, проталкивая ее на несколько шагов вперед, то нахлестывал вставшую посреди дороги лошадь — Не спать. Двигайтесь, двигайтесь.

— Это шайтан? — не выдержал один из воинов. — Он хочет утопить нас! Заманить и утопить в грязи.

— Не пойдем! Не пойдем дальше, — поддержали его товарищи.

— Кто не пойдет? — Тирц ухватил одного из крикунов и рванул к себе, едва не выдернув из седла. — Кто сказал: не пойдет?!

Позади послышался характерный шелест выдергиваемой из ножен стали, и Тирц качнулся в сторону, перехватывая татарина за пояс, и перекинул через себя, подныривая вперед.

Клинок, который предназначался его голове, рассек ватный халат бунтовщика, глубоко погрузившись в тело, а русский, перехватывая кисть у самой рукояти сабли, качнулся в обратную сторону, одновременно поворачивая весь корпус вправо. Татарин остро взвизгнул, вылетая из седла, вскочил, с изумлением глядя на свою скрючившуюся из-за разрыва сухожилия руку.

— Кто еще хочет повернуть, уроды? Ну?! — Менги-нукер, раскинув руки, повернулся из стороны в сторону. — И запомните, трусливые шакалы: степь одинакова везде! Мы десять дней в пути. Повернете назад — успеете сдохнуть десять раз. Пойдете вперед: получите золото и баб. Ясно? Это чей род взбунтовался?

В несколько шагов он одолел расстояние до мурзы в железной шапке и синем халате, схватил его за загривок и, приподняв над седлом, скинул в грязь, наступив глиняным комом на грудь:

— Еще хоть звук от твоих людей услышу, яйца оторву и вместо усов повешу. — Тирц огляделся по сторонам и громко завопил: — Двигайтесь вперед, уроды! Шевелитесь, немощь татарская! Вы будете делать то, что я говорю, или сдохнете все до единого. Плакать поздно! Вперед!

Лошади, теряя силы, падали на бок и откидывали головы, не желая подниматься. Многие воины, не выдержав гонки, сами слезали в грязь и садились, ожидая смерти, желая отойти в иной мир хотя бы без лишних мук — но большинство сознавали, что выбора нет.

Они должны поверить Менги-нукеру, тому, что он знает, куда их ведет, и дойти. Потому, что на другой чаше весов лежала только неминуемая смерть в глинистых просторах. Поэтому обоз продолжал шаг за шагом ползти вперед, отмечая свой путь десятками трупов людей и лошадей — хотя на его пути еще не встретилось ни единого врага.

* * *

Усадьба Варлама Батова оставалась на острове примерно полторы недели. Вода поднялась почти до самого вала, наполнив ров, и со стен можно было наблюдать, как мимо проплывают большие, полупрозрачные голубые льдины, вымытый из каких-то лесов валежник, отдельные, растопырившие корни, стволы. Однажды даже Юля заметила деревянное корыто какой-то белой, вышитой красной нитью тряпице внутри — значит, не одни они на белом свете, есть еще где-то живые люди.

А вот рыбы в погребе так и не появилось. Варлам заглядывал туда по несколько раз на дню, но под нижними полками лишь немного подмочило пол, да чавкала под ногами размокшая земля.

— Ерунда, — в конце концов, махнул рукой он — Ближе к осени земли на дно примерно по колено накидаем, и не станет больше ничего подтапливать. Только напугала ведьма молодая.

А вода уже начала уходить, обнажая свежевымытые луга, леса, поля. Тимофей выволок спрятанную в сени в каком-то углу соху и принялся проверять крепеж оглоблей и остроту лемеха. Вместе с ним собирались отмерить себе новую землю под пашню Павленок и Никита. Правда, в усадьбе оставались еще трое освобожденных из татарского полона пленников, не захотевших уходить в опасную Саранскую волость, к неспокойным мордовским лесам, вдова смерда Лапунина Софья, да Касьян с Баженом — молодые смерды, всегда ходившие со старым боярином Евдокимом Батовым в походы и хорошо сошедшиеся с Варламом.

Смерды что ни день, ходили трогать землю; тыкали в нее пальцы у реки и у леса, убредали до сенокосных лугов, ожидая, пока подсохнет кормилица и настанет пора выводить лошадей в поле.

— Ладно, сердешные, — наконец сжалился над ними Варлам. — Завтра спозаранку поедем наделы вам нарезать. Как подсохнет, сразу и распашете. Потом, до первого сенокоса, как раз избы поставить успеете. А к осени уже и хозяйство живое получится.

* * *

За три дня войско смогло пробиться от силы на двадцать верст пути — и вышло к реке. Измученные кони входили в воду, хватали губами прибрежную болотную траву, жевали тонкие ветви кустов, хрустели камышами и пили, пили, пили. Казалось, им хочется высосать всю воду до последнего глотка.

— Что это за место? — напившись в числе первых, подошел в восседавшему в седле Девлет-Гирею русский.

— Оскол, — раздельно произнес татарин. Вдоль него мы обычно ходим на Московию. Изюмский шлях.

— Значит, немного осталось?

— Половина пути.

Река принесла воинам надежду: вода — это жизнь, и всегда радует живую душу. К тому же, стремительное течение легко и быстро смывало с сапог грязь, которую каждый из участников перехода успел возненавидеть на всю оставшуюся жизнь.

— Река! — неожиданно хлопнул себя по лбу Менги-нукер. — Вода! Мы можем двигаться по воде вдоль берега. Здесь, я смотрю, сплошной песок, не увязнем.

— По дну? — покачал головой Девлет. — Да та же сплошь…

Действительно, какая разница, что на дне реки полно ям, омутов, что она петляет, и временами берег оказывается слишком крут? Зато в ней нет глины! А отдельные непроходимые места можно обойти посуху если это можно так назвать.