Книга скорбящей коровы - Уолтер Уангерин

— Ладно. Он желает, чтобы я здесь делал Его работу. Разумеется. Я оставлен трудиться. Все правильно. И может когда-нибудь Он явит Свой лик под этими проклятыми тучами, дабы поведать мне, что это за работа; какова цена столь многих слез; что так важно в Его глазах, что должно идти к цели таким путем...

О мои сыновья! — вдруг изо всей мочи возопил Шантеклер, вспыхнувший было огонь погас. — Как я хочу, чтобы вы были со мной!

Темная земля повсюду хранила молчание, будто затаилась перед таким звенящим, раскатистым воплем. С темного неба не доносилось ни звука. Петух-Повелитель, без малейшей попытки уберечь себя, обвис, покатился по крыше, соскользнул к самому краю и тяжело грохнулся оземь. Рыдания и вздохи вырывались из его глотки, он лежал в оцепенении.

И вот тогда к нему пришла Скорбящая Корова.

Прижавшись к нему своим мягким носом, она чуть подтолкнула его. Она мягко повернула его голову так, чтобы он мог ясно видеть. Ее свежее дыхание вошло в его ноздри, и он понял, что очнулся; но он не шелохнулся. Скорбящая Корова отступила на шаг от Петуха и посмотрела на него.

В обе стороны от ее головы широко расходились острые рога, удивительно грозные на столь мягком существе.

Глаза ее лучились состраданием, глубоким, глубоким, как сама земля глубока. Чело ее знало его страдание и вместе с тем знало бесконечно больше. Но хотя и ведомо было столь многое ее широкому челу, оно было сама доброта, и оно склонялось над его болью, и складки избороздили его этой болью.

В карих глазах Коровы Шантеклер узрел свое безысходное отчаяние, и он так глубоко погрузился в них, что Корова содрогнулась. Она смотрела на него, и глаза ее наполнялись влагой. Слезы набухали и проливались через край. И она зарыдала, точно так же, как рыдал он сам несколько минут назад, — только не было гнева в ее рыдании. Странно, но Шантеклер ощутил стремление утешить ее; однако в эту минуту он не был Повелителем и инициатива была не в его руках. Просто обычное существо, он смотрел — чувствовал, — как свершается чудо. Ничего не изменилось: и тучи не рассеялись, и сыновья его не воскресли, и не познал он того, чего жаждал. Но это было оно. Его горе стало ее горем, его скорбь ее собственной. И хотя от этого печаль его ничуть не уменьшилась, но в сердце его нашлось место для нее, ее воли и мудрости, и легче ему стало переносить свою скорбь.

Скорбящая Корова легла рядом с Петухом-Повелителем и провела с ним остаток ночи. Она так и не проронила ни слова, а Шантеклер так и не уснул. Но недолгое время они пробыли вместе.

На рассвете Шантеклер прокукарекал утро, а потом один вернулся в Курятник.

_______

В тусклом свете возникло движение, будто бы пробуждаются животные. Но шевеление это было притворным, поскольку никто из них не спал. Без ветра, без дождя, но все же этой ночью разыгралась буря; и потом непонятная тишина нескольких последних часов. А потому животные моргали и вздыхали всю эту долгую ночь, и никто из них не заснул: ни куры, ни мыши, ни Лис, ни Пес, ни Черный Муравей, ни прекрасная и скорбная Пертелоте, ни Хорек.

Каждый заметил отстраненную серьезность их Повелителя. Никто не потревожил его, когда он шел к своему шестку. Никто, кроме...

— Петух-Повелитель знает, кто это, не так ли? — сказал Джон Уэсли Хорек, встав прямо перед Шантеклером.

Но Шантеклер едва видел его.

— Я устал, Джон Уэсли.

Взгляд его был устремлен к Пертелоте, и по тому, как склонилась ее голова, было ясно, что скорбь переполняет Курицу. Она также очень устала и нуждалась во сне.

— Джон знает кто! — взвизгнул Хорек. — Кто тогда, тот и всегда! Нечестивцы не меняются. Грешника не научишь!

— Ах, Джон, поговорим после. Тогда и объяснишься.

Но Хорек не дал пройти Петуху-Повелителю.

— Это только на него похоже, терзать и убивать. Казнить! Казнить! Отрубить ему голову! — все более горячился он.

Лишь на мгновение Шантеклер заглянул ему в глаза, затем снова отвернулся.

— Ты несешь вздор,— сказал он.

Взгляд его сам собой вернулся к Пертелоте. Она дрожала. Петух ощутил, что трескотня Хорька добавила ее горю тревоги.

— Уйди с дороги! — приказал он.

Но вдруг Джон Уэсли так высоко выгнул спину, что его передние и задние лапы прижались друг к другу. То была боевая стойка. Всю ночь он ждал, чтобы высказать то, что жгло его изнутри, и теперь его понесло.

— Ненавижу его! Ненавижу его! — шипел он, скаля зубы. — Кто-то убивает цыплят! Кто-то душит Курицу, которой жить и жить! О, как Джон ненавидит его!

Это возмутило Мундо Кани. Заметив угрозу, Пес вскочил со своего места у двери и кинулся к Хорьку, дабы отшвырнуть его в сторону.

— Прочь, бугристая спина! — завопил Хорек. — Только тронь меня, и я так тебя трону!

Хорек яростно оскалил свои острые зубы. Отвага его была феноменальна.

— Мундо Кани,— распорядился Шантеклер, — сядь на место! — Тот повиновался. — Ты, Джон Уэсли. — Он пристально посмотрел на Хорька. — Я больше никогда не хочу этого слышать. Никогда больше в этом Курятнике или на этой земле я не желаю слышать, что ты ненавидишь живую душу.

— Может, кому-то хочется ненавидеть,— упорствовал Хорек.— Взывать к ненависти. Убивать от ненависти.

— Никакой ненависти, Джон Уэсли.

— Посмотри, что он...

— Никакой ненависти! — громовым голосом вскричал Шантеклер. Куры затряслись и побежали к своим насестам. Хорек съежился. Но рта все же не закрыл.

— Есть еще один У., — бормотал он, — который не станет целоваться с Крысом.

Тут Шантеклер взглянул на него с неожиданным пониманием.

— Мудрый маленький Хорек. Так ты думаешь, что знаешь, кто убил моих детей.

— Думаю! Я думаю и потому знаю. Я знаю!

— Думаешь ты, возможно, хорошо, Джон Уэсли. Но выводы твои плохи. Он не мог сделать этого.

— Это Незер,— промолвил Хорек, и вот что из этого вышло.

Курятник тотчас же взорвался: замешательство, суета, дикое кудахтанье. Жасмин носилась по воздуху, не зная, куда приземлиться, и колотила крыльями будто помешанная. Остальные были ей под стать — они прыгали и кружились на месте.

Джон Уэсли был удовлетворен. По крайней мере эти ему поверили.

— Крыс Эбенезер! — перекричал он всех.