Оловянная принцесса - Филип Пулман

В кабинете регулярно протирали и наводили глянец на мебель, но практически никто больше сюда не заходил. Бекки использовала его как уединенное убежище, ей нравился запах воска, которым полировали шкафы, нравилась точность приборов и карт.

В день накануне открытия переговоров она зашла сюда и несколько минут провозилась с телескопом, пытаясь навести его на резкость. Потом ей вздумалось посмотреть на карту Лондона и найти на ней ту улицу, где они жили, но без каталога отыскать нужную карту было бы нелегко. «Неужели у короля не было каталога? — подумала Бекки. — Как же он тогда находил карту, скажем, Восточной Африки, если она была ему нужна?»

И тут она вспомнила, что в примыкающей к кабинету комнате был шкаф, который она никогда не открывала. Может быть, там и есть каталог?

Она открыла дверь и вошла. В отличие от большинства дверей во дворце, эта дверь была навешена не очень точно и оттого сама закрылась за ней. Вот почему, когда, порывшись несколько минут в каталожных ящичках (в шкафу действительно находился каталог), она услышала голоса в кабинете, Бекки невольно оказалась в положении подслушивающего: пришельцы не подозревали о ее присутствии.

Бекки собралась было кашлянуть или топнуть ногой, чтобы объявить о себе, но засомневалась в необходимости таких нарочитых действий: вероятно, они зашли по такому же невинному поводу, как и она, и скоро удалятся. Один из голосов, как она сразу поняла, принадлежал графу, но звучал он как-то необычно: нервно, отрывисто, грубо. Другой, по-видимому, принадлежал человеку педантичному, но недалекому. Послушав совсем немного, Бекки поняла, что время для появления на сцене упущено и ей придется дослушать их разговор до конца.

— Я слышал, герр Бангеманн, вы обладаете редким талантом, — говорил граф. — Продемонстрируйте мне его. Вот документ… — Судя по звукам, граф отпер шкаф, достал и развернул лист плотной бумаги. — Сколько времени вы потратите на первую страницу?

— Ровно столько, сколько потребуется, чтобы его прочитать. Скажем, минуту.

— Отлично. Я засекаю время.

Последовала тишина. Невольно Бекки тоже начала считать про себя. По-видимому, она считала слишком медленно, потому что на счете «пятьдесят пять» голос графа объявил:

— Время!

Снова прошуршала бумага, герр Бангеманн прочистил горло и начал говорить:

— Отчет об экспедиции к верховьям рек Ориноко и Рио-Браво, выполненный по поручению Королевского географического общества Рацкавии, годы 1843—1844…

Некоторое время герр Бангеманн продолжал говорить как по писаному. Было очевидно, что он цитирует по памяти.

— Удивительно! — воскликнул граф, когда тот умолк. — Слово в слово. Сколько же страниц вы можете удержать в памяти?

— Довольно значительное количество, — скромно отвечал герр Бангеманн. — У меня не было случая, чтобы понадобилось запоминать более шестидесяти страниц большого формата, но я почти уверен, что, если понадобится, я могу охватить и больше.

— С одного взгляда?

— Совершенно верно. В детстве я упал и сильно ударился головой, после этого я и приобрел такую способность, — думаю, что в качестве компенсации.

— Какой необычайный случай… Итак, я полагаю, вы человек семейный.

— У меня пять дочерей, ваша светлость, добрые, умные девочки. Но содержать их, смею заметить, непросто. Жалованье чиновника…

— Понимаю. Итак, герр Бангеманн, мне необходим человек с вашим исключительным талантом. Вопрос идет о сугубо частном, можно сказать, секретном деле…

Он оборвал фразу. У Бекки екнуло сердце: не услышал ли он ее? Но вместо этого она услышала, как дверь из кабинета в коридор открылась и снова затворилась. Лишь после этого граф продолжал уже спокойнее:

— Повторяю, поручение в высшей степени деликатное. Никто не должен об этом знать, вы меня понимаете?

— Можете полностью на меня положиться, граф Тальгау.

Дальше оба понизили голос, перейдя на шепот. Бекки ужасно захотелось прислушаться и понять, о чем речь… но она тут же поймала себя на этом и покраснела: никогда раньше ей не приходилось подслушивать. Господи, как стыдно! Разговор в кабинете продолжался еще пару минут, но ничего определенного Бекки больше не услышала, разве что в какой-то момент негромкий звон монет.

В конце концов дверь в коридор снова открылась, и настала тишина. Бекки некоторое время еще переждала, прежде чем выйти из своего убежища. В голове ее царило недоумение. Она привыкла полагаться на графа, как на Эштенбургскую скалу, но то, что она только что услышала в географическом кабинете, рождало невольные подозрения. Она не могла поделиться этими подозрениями с Аделаидой: ее величеству и без того хватало забот. Она решила рассказать все Джиму, как только ей удастся его разыскать. Она оставила записку в его комнате и вышла, скрестив два пальца на удачу.

В тот же вечер в гостиной Бекки разложила доску для новой настольной игры, которая называлась: «На поезде через континент». Доска для игры представляла собой карту Европы. Аделаида взглянула на нее и презрительно фыркнула: такой маленькой выглядела Рацкавия на этой карте.

— Ну и карта! — сказала она и щелкнула ногтем по маленькому оловянному паровозику с вагончиками, готовыми отправиться в долгий путь из Лондона в Константинополь, Брандизи или Стокгольм. — Оловянные вагончики, оловянные кораблики в миске с водой… Знаешь, кто я такая, Бекки? Я — оловянная принцесса. Как в шахматах, я прошла путем обычной пешки через всю доску и превратилась в королеву… Но только оловянную. Может быть, сыграем в шахматы, нет? Да и мне что-то сегодня неохота. Выйдем на террасу, подышим свежим воздухом. Здесь почему-то ужасно душно…

Бекки открыла стеклянные двери, они вышли и, облокотившись на балюстраду, помолчали, глядя на расстилающийся перед ними парк. Воздух был тяжелым и неподвижным. Лес вдали уже утратил очертания, отдельные деревья растворились в дымке, и небо вверху заметно потемнело, сделавшись стальным с оттенком берлинской лазури. Трава на широких лужайках там и здесь была примята порывами ветра, уже пролетевшего и скрывшегося из виду. Неожиданно в облаках образовался разрыв, и последние лучи просияли на землю, сделав зелень травы и листьев такой невыносимо яркой, что у Бекки перехватило дыхание. Легкий ветерок, как незримый дух, пригладил траву и, взметнувшись вверх, обласкал их щеки свежей прохладой.

— Бекки, — сказал Аделаида, поворачивая голову к темнеющей вдали опушке леса.

— Да?

— Значит, теперь это мой дом, так?

— Выходит, что так.

— Вот уж никогда не думала, что у меня будет свой дом. Я была уверена, что умру где-нибудь на улице или в тюрьме. Мне казалось, что другого выхода для меня нет… А то еще представляла себе, как заболею какой-нибудь такой болезнью, знаешь… или просто чахоткой. Сгнию заживо или сойду с ума и сдохну в сумасшедшем доме. Я просто знала, что так будет.

— Но ты ошиблась, верно?