Хроники ведьм. Песнь колдуньи - Мирей Кальмель

— Святой Иисус! — снова воскликнула Мария и попыталась увернуться от рук юноши.

Лоран де Бомон понял, что на этот раз девушка ускользнула — целомудрие, а может, и стыдливость, внезапно проснувшись, помогли ей прийти в себя. И это его совсем не обрадовало.

— Я не могу больше, моя крошка, иди ко мне, — прошептал он ей на ушко, в спешке расстегивая пуговицы на своих брюках.

— Не перед ним! О, только не перед ним! Он просыпается, барон… Я не смогу… — умоляла девушка, отталкивая его обеими руками.

Она отбивалась теперь с такой силой, что он решил отпустить ее прежде, чем она закричит. Сгорая от гнева, он смотрел, как она подбежала к Филиберу де Монтуазону. Лоран де Бомон был преисполнен решимости взять ее, пусть даже она стоит на коленях у изголовья кровати шевалье, но тут, бросив взгляд на раненого, понял, что девушка не ошиблась. Туго натянутая ткань его штанов в области ширинки в один миг провисла.

— Мсье де Монтуазон… мессир! Вы меня слышите? — умоляющим тоном вопрошала сестра Мария.

Лоран де Бомон подтянул штаны, презрительным взглядом окинул своего жалкого, умирающего соперника и скрылся за занавеской. Он решил выйти подышать, чтобы усмирить в себе вновь проснувшееся желание его прикончить.

И хотя Филибер де Монтуазон с трудом узнавал этот приглушенный голос, он, пребывая во власти своего детского бреда, был уверен, что пальцы, пытающиеся оторвать его руки от ушей, — это пальцы его матери. Зажмурившись как можно крепче, наморщив нос и закусив губу, он решил, что так просто не сдастся. Увидев эту гримасу и не зная, что ей делать, юная послушница оставила его в полусне, как минутой ранее Лорана де Бомона во власти его похотливых фантазий, и бросилась за помощью.

Стоя у очага, сестра Альбранта угрюмо помешивала в небольшом котелке отвар из лекарственных трав. Она вздрогнула, услышав, как резко распахнулась дверь, и живо отстранилась, чтобы искорки взметнувшегося от притока свежего воздуха пламени не попали ей на наплечник. Зажав в руке деревянную ложку на длинной ручке, она обернулась и строго посмотрела на свою помощницу, которая замерла на пороге, прижимая руку к груди, — она никак не могла отдышаться. Платье ее сидело криво, волосы были растрепаны.

— Что за манеры, сестра Мария! Разве вас не учили, что нужно стучать?

— Простите, сестра, простите! — скороговоркой извинилась юная послушница. Она задыхалась от бега и волнения.

— Что случилось? — сердито спросила Альбранта. Филиппина уехала много дней назад, но хорошее настроение к ней так и не вернулось.

Страстное желание Марии заменить Филиппину не изменило ситуацию к лучшему, скорее наоборот. Сестра Альбранта предугадала замысел Лорана де Бомона относительно этой девчушки, миленькой и слишком уязвимой. Сестра Альбранта всегда снисходительно относилась к людским слабостям, но и ее доброжелательности, равно как и терпению, есть предел…

— Филибер де Монтуазон! Думаю, он очнулся! — выпалила наконец сестра Мария.

— Вы уверены? — скептически бросила Альбранта.

— Да, я в этом уверена, — заявила девушка, выпячивая грудь, — она была горда тем, что несет ответственность за больного.

— Хорошо, — сказала сестра-целительница, не желая ее обижать. — А где Лоран де Бомон?

Щеки послушницы заалели.

— Пошел прогуляться, я думаю, — сказала она. Альбранта вздохнула. Неужели у купидона нет других дел, кроме как нарушать покой в их аббатстве? Она сунула ложку в стоящий на полке глиняный горшок с другими ложками и подошла к Марии. Та замерла на месте, вспоминая непристойные ласки молодого человека и с каждой секундой краснея все больше.

— Вы много думаете, но веры в вас недостаточно, чтобы посвятить свою жизнь служению Господу.

Девушка в смущении опустила глаза.

— Уверяю вас…

— Молчите! Лгать грешно, а вы и так в этом преуспели, — заявила сестра-целительница.

Девушка задрожала, и Альбранта поняла, что она вот-вот разрыдается. Смягчившись, она подошла к Марии и положила ей руки на плечи:

— Ведь ничего непоправимого не случилось?

Девушка помотала головой.

— Завтра Лоран де Бомон уедет, он уже достаточно окреп. Я полагаю, что во всем виноват именно он и поэтому ничего не скажу аббатисе о ваших амурах. Вы сами поговорите с преподобной матерью и уведомите ее о вашем решении отказаться от послушничества.

— Это необходимо? — жалобно спросила сестра Мария, поднимая голову.

— Это не наказание, дитя мое. Полгода назад, когда вы только приехали к нам, я сразу поняла, что вы решили стать монахиней в угоду родителям, а не по зову души. И мне не хочется думать, что дурной пример Филиппины оказался для вас заразительным.

— Я ни за что не стала бы ее осуждать, — поспешно сказала девушка.

— Хорошо. Я поделюсь с аббатисой своим мнением относительно вашего призвания. Но я запрещаю вам приближаться к этому дьяволу до его отъезда.

Мария побледнела и вся сжалась от отчаяния, но кивнула.

— С этим мы разобрались. Теперь расскажите, что выкинул наш шевалье, разговаривающий во сне.

— Но он ничего не говорил, — поправила сестру-целительницу Мария. Она уже поняла, что та ей не поверила.

— Как не говорил? Что же он тогда сделал?

Выслушав девушку, Альбранта с трудом удержала готовое слететь с языка ругательство, опустив к груди свой поросший редкими черными волосками подбородок, а выпрямившись, поспешила к постели Филибера де Монтуазона. Она сгорала от любопытства.

Сестра-целительница застала шевалье опирающимся спиной на подушку. Взгляд его, скользивший по стенам, остановился на монахине, которая замерла, приподняв рукой занавеску. Мария стояла у нее за спиной.

— Именем всех святых, значит, это правда! — воскликнула сестра-целительница, крестясь.

Легкая улыбка придала жизни бледному лицу больного, в то время как совладавшая с эмоциями Альбранта подошла к нему, чтобы проверить пульс на шее.

— Похоже, у меня выросла борода, сестра, — сказал ей шевалье, ощупывая подбородок. — Какой сегодня день?

— Две недели прошло с того дня, как вы сцепились с Лораном де Бомоном. Об этом вы помните?

Шевалье наморщил лоб.

— Значит, сегодня шестнадцатое августа, — подсчитал он. Было видно, что это известие его огорчило.

— Вы помните, что дрались на дуэли, мессир? — не отступала Альбранта, приподнимая ему веко, чтобы лучше рассмотреть глазное яблоко.

— И о Филиппине тоже помню.

— В таком случае, — вовсе не радостным тоном сказала Альбранта, — с уверенностью заявляю, что вы спасены. Хотите есть?

— И пить. А еще я хочу увидеть Филиппину, ну и аббатису, мне нужно с ней поговорить.