Найдена - Ольга Григорьева

Болезнь сломила настоятеля. Сломили и те вести, что приносили вездесущие монахи. Киевский люд косо глядел на нового князя. Его звали Окаянным и шептались о Божией каре. Недолюбливали и Анастаса. Иногда даже во взглядах собственной паствы он ловил искорки ненависти. Ненавидели не только живые… В сновидениях Анастас видел мертвого Бориса. Борис приходил не один, а с отцом Владимиром. «Что же ты, Анастас? – говорил Владимир. – Я верил тебе, а ты…» – «Он обмывал мое тело, отец, – улыбаясь и откидывая со лба густую светлую челку, возражал Борис. – Он неплохой человек». Владимир качал головой и вздыхал: «Все, кто любил меня, умерли. Скоро умрешь и ты, игумен. Окаянный не прощает. Уходи от него, Анастас…»

Настоятель просыпался в холодном поту и просил пить. Свежая родниковая влага обжигала горячие губы Анастаса и обещала покой, но едва он закрывал глаза, как сон повторялся. Правда, иногда он видел другой сон. Там, в видении, в кромешной тьме молодой девичий голос пел о Боге. Анастас не видел лица певуньи, но чувствовал, что знает ее. Он щурился, мотал головой и пытался разглядеть поющую. Знал, кого увидит, но не мог удержаться. Тьма рассеивалась, когда глаза настоятеля уже начинали слезиться. Он делал шаг вперед, к хрупкой девичьей фигуре. «Обернись, – молил он, – обернись!» Девушка оглядывалась, и боль разрывала Анастаса на части. Это была ОНА! Та, из-за которой он впервые предал, та, что, не поняв его подвига, свила длинную веревку и повесилась на вбитом в матицу крюке. Как завороженный Анастас глядел на ее чуть припухшие губы, удлиненные с золотой искоркой глаза, прекрасные, похожие на белую морскую пену волосы и плакал от тоски. «Ты? Ты вернулась ко мне? Прости меня», – просил он. «За что? – удивлялась она. Голос пробирал настоятеля до самого сердца. – Ты сам решил свою судьбу, ты был вправе это сделать», – говорила она, а потом поворачивалась и уходила. Анастас понимал, что должен ее остановить, но делал лишь один шаг, и сон обрывался.

Святополк же ему никогда не снился. Князь пришел наяву.

– Как твое здоровье, Анастас? – разместившись на маленьком стуле, поинтересовался он. Настоятель пожал плечами. – Трудно говорить?

Анастас чуть было не рассмеялся. Трудно говорить? Ему-то? Нет, он просто разучился говорить. Видения из снов не ждали его ответов. Им он не смел отвечать, а этому не хотел. Из-за Окаянного его жизнь пошла прахом, из-за Окаянного он на старости лет окунул руки в человеческую кровь и забыл о святых клятвах, из-за Окаянного он никогда не попадет в Царствие Небесное и будет вечно гореть в адовом пламени! А теперь этот наглец пришел сюда, в его тихое пристанище, и спрашивает, трудно ли ему говорить…

Однако ничего этого Анастас не сказал, только кивнул.

– Тогда говорить буду я, – решил Святополк и презрительно оглядел клеть. – Пусто тут у тебя. Обнищал… Пожалуй, дам тебе денег из казны, поправишь, что надо…

Денег? Анастас насторожился. Киевский князь пытался его подкупить? Но зачем?

– Слышал новости? – спросил Святополк. Херсонесец покачал головой. Нет, он ничего не слышал. Не хотел слышать.

– Братец мой, Глеб муромский, так и не пришел из Смоленска, – с печалью в голосе произнес Святополк. – Бедняга. Говорил я ему: «Не будь так доверчив», а он не слушал. Вот и поплатился.

– Как – поплатился? – уже зная ответ, прохрипел Анастас. Ему стало холодно. Неужели его снова потащат в страшные Святополковы подземелья обмывать тело еще одного Владимировича?

Киевский князь вздохнул и развел руками:

– Убили его. Его же дружинник, повар Турчин, убил. Но мой Горясер поквитался с убийцей.

Анастас задохнулся. Горясер был в Смоленске с Глебом? Тогда понятно, почему муромский князь не дошел до Киева… Значит, у Окаянного осталось лишь два брата: Ярослав Новгородец и древлянский князь Святослав?

– Не везет мне с братьями, – продолжал сокрушаться Святополк. – Вот и Святослав надумал уйти в Венгрию, бросил свой удел. Разве годится так поступать Владимирову сыну? Я не позволил позорить честь отца. Послал за ним людей. Те догнали его у Карпатских гор и хотели по-доброму вернуть, а он в драку. Убили. Что оставалось делать? Позор для Владимировых отпрысков хуже смерти…

Это верно. Анастас скривил губы. Для Владимировых детей позор и впрямь был бы хуже смерти, но не для этого пасынка. Святополк весь в свою матушку Рогнеду – умен, хитер, жесток. Немало понахватался и от настоящего отца[28]. Того трусость сгубила, и этот не смел. Зря Владимир его усыновил.

– А последний мой брат, новгородский князь Ярослав, – речь Святополка стала осторожной, слова крались, мягко ступая невидимыми лапками, словно канатоходцы по тоненькой веревке, – с горя совсем разум потерял. Собрал дружину и подбил новгородцев идти на меня! Брат на брата! Позор-то, позор!

Анастас усмехнулся. Наконец-то во Владимировой породе нашелся хоть один смельчак. Недаром в народе поговаривали, что Ярослав новгородский как две капли воды схож с отцом. Владимир тоже такого не потерпел бы… Святополк, конечно, изворачивается, но любому смерду понятно, по чьему приказу убиты Борис, Глеб и Святослав. Мальчишки сопливые и те произносят имя Окаянного как ругательство…

– Вот я подумываю, – продолжал Святополк. – Тесть мой, Болеслав Храбрый… Надо бы отписать ему, что и как. Мне на жизнь жаловаться несподручно, так что придется тебе, игумен…

Этого Анастас не ожидал. Так вот зачем к нему явился Окаянный! Испугался брата! Сколько просидел в Киеве, ни разу не вспомнил о брошенной в Тамани жене-полячке, а припекло, так мигом подумал о ее отце, Болеславе. Польский король на все пойдет ради дочери. К тому же он давно хотел вернуть себе червенские города[29], которые когда-то завоевал Владимир.

– Нет! – коротко отрезал Анастас.

Глаза Святополка потемнели.

– Что ты сказал, игумен?

Анастас постарался успокоиться. Болезнь подточила его силы, но она же помогла ему увидеть свет. Искупление прошлого – вот его стезя. Отныне он не отступится. Тогда перед смертью его не будут мучить страдальческие лики преданных родичей. Уйдут из снов и Борис с Владимиром. Он замолит грехи… Но для этого надо жить. Жить и не ссориться со Святополком.

– Я стар и болен, великий князь, – мягко прошелестел он. – Не мне вершить такие дела. Твоя жена дочь Болеславу. Кого послушает польский король – немощного настоятеля или собственную дочь?

Святополка передернуло. О своей жене, «бледной поганке», он вспоминал с отвращением. Польская королевна, конечно, не урод, но до чего пресна в постели! Ей бы все молиться. Разве она позовет отца для кровавой битвы? «Нет, любимый мой муж, – скажет она, помигивая своими голубыми рыбьими зенками. – Неладно лить кровь сородичей. Попробуй договориться с братом, умасти его».